Помню лето, когда он мне предложение сделал. Мы на четвертом курсе были. Он приехал к нам на дачу. После сессии. Родители его в командировке были, в Венгрии, кажется. Ему отец на поступление «шестерку» подарил. Бежевую.
Родители его меня невзлюбили. Мать с первого раза через губу говорила. Ну, конечно, дочка военного не ровня. Как она потом сказала: мезальянс. Они ему однушку на «Щелковской» на восемнадцать лет подарили. Думали, мне эта однушка нужна. Но он молодец, он матери прямо в глаза сказал: «Надеюсь, вы к Лене отнесетесь хорошо, потому что я ее люблю». И сжал мою руку под столом. Мать его тогда поднялась: «Прилягу ненадолго, сердце пошаливает». И мы пили чай с его отцом и футбол смотрели. Отец-то его ничего мужик в принципе.
Мы гуляли по поселку. Я ему выдала рубашку защитную. У меня такая же. Все в них ходили. И он репьями какими-то мне сердце на спине выложил. И все время звал смешным таким голосом, жалобным: «Леночка, Ромочка устал».
На карьеры его повела, а там комаров. Искусали всего, а он же альбинос почти. Я его вечером зеленкой замазала. Вся улица смеялась. На следующий день детей с нашей улицы на озеро свозили в его «шестерке». У нее салон кожаный, экспортный вариант. Он гордился жутко.
А как уезжать, она не заводится, придурочная.
Помню, стою тогда возле нее, Ромка газует, от бензина уже в носу горько, из нее выхлоп густой идет, смрадный, дачный воздух сладкий, флоксами пахнет, бензин сразу чувствуется, не город же.
Вот стою и думаю: сколько же счастья еще впереди! А это и было, оказывается, счастье.
А еще лошадь эта. Напасть.
С козырька капнуло на сигарету. Гущин стоял за домом, там, где под навесом лежали почерневшие дрова.
Отсюда просматривался соседний участок: непролазные заросли малины и темная изба, хозяйкой которой была неуловимая старуха.
Дети прозвали ее Бабой-ягой и мечтали пробраться в дом.
Гущин тоже силился представить, что там, в этой избе – косой, с лужей у крыльца.
– На собрание уже пошли, – донесся голос Татьяны.
Дождь был мелким, как взвесь, а одежда волглой, как посудная тряпка.
Он вышел за калитку и вместе со всеми стал спускаться под горку по желтому проселку. Внизу, на поле, которое еще месяц назад свободно стелилось у ног, стояли забор и бульдозеры в развороченной колее.
Гущин знал, что так или иначе она снова ему попадется.
Два дня назад он подкараулил Бабу-ягу возле калитки:
– Извините, а это не ваша лошадь случайно к нам заходит? Серая такая?
Старуха промолчала. Глухая.
Прошлой ночью он проснулся оттого, что лошадь его целовала. Ее слюнявые складчатые губы – или как там у лошадей называется эта часть морды – возились по его лицу. Он открыл глаза и, до того как она растаяла, успел глянуть ей в глаза. Лошадей он раньше толком и не видел. Лучше всего знал ту, что из мультфильма Норштейна. Дыхание шумное. Ноздря черная с розовым. Заснуть уже не смог, перепугался.
За май и июнь Гущины посмотрели семь участков. Все мимо: то размеры не те, что в объявлении, то не подъехать толком. Или неуютно, и дети начинают хныкать: поехали да поехали.
Например, армянин молодой. Показывает участок. В глаза не смотрит. Кругом глина распаханная. Обувь повисла липкой гирей. И дом вроде бревенчатый, добротный, лес рядом, а подвал – в воде. Мрачняк. Танька детей к себе прижала. На обратном пути вспоминали рассказ Агаты Кристи «Коттедж Соловей». Про маньяка. Радовались, что уехали быстро.
Другой участок более-менее, на дачу похож – домик с террасой, сайдинг, смородина, яблони.
Уже расслабился, торговаться стал. Но теща уперлась, не нравится. В итоге стали под съем снова что-то искать, вернулись туда, откуда начали.
А потом он объявление возле подъезда сорвал. Маленькое, от руки.
Приезжают – красота. Деревенька на холме. Мужик дом продает: сестра умерла, ему не нужно, сговорчивый. Двенадцать соток. Дом зеленый, свежеокрашенный, а домик напротив – синий, ставни резные. Везде машины хорошие стоят, куры за петухами бегают. За кустами по соседству бабка между крыльцом и колодцем хромает. Последняя деревенская среди дачников.
Через неделю уже договор оформляли. Вопрос с вывозом детей из города на лето решился слава тебе господи.
В первый раз он увидел лошадь, когда приезжал с риелтором подписывать акт приемки-передачи.
Подписали, риелтор увез мужика в город, а Гущин остался. Пошел округу изучать. Поля – лес – вниз – вверх – вниз.
Шагал по нижнему полю во вьетнамках, боялся споткнуться. Трава по пояс и стрекотом кишмя кишит.
Расслабленно думал, что в траве могут быть змеи, и вдыхал объемный аромат поля. Из травы поднималось тепло.
Гущину захотелось превратиться в червячка или в кузнечика, или в маленькую недоросшую травинку и просто тянуться вверх или ползти, тихонечко пыхтя, нагреваясь, как солнечная батарейка, всем маленьким хрупким членистоногим тельцем.
Он подвернул ногу, и правая вьетнамка порвалась. Пришлось разуться. Первые шаги босиком дались как по стеклу, потом приноровился.