По бюрократической причуде меня, аспирантку-филолога, отрядили на практику на комбинат декоративно-монументального искусства. Ночным сторожем.
Предприятие это было в 1992 году уже особо никому не нужное, усталое и тихое. В цехах прозябали крытые пленкой головы вождей, мозаики с пионерами и радугой, аллегории труда и родины – как водится, в виде корпулентных женщин с толстыми икрами.
Придя сюда неделю назад, я обнаружила Анну Ивановну и ее мужа, которого Анна Ивановна обычно называла дедом и только изредка Олегом. Они пили чай из больших одинаковых кружек. На кружках человечки в голубых шортах трубили в синие горны.
Старики сторожили комбинат уже шесть лет. Когда я появилась и сообщила, что меня командировали к ним на три недели, они как будто и не удивились. Анна Ивановна сказала деду: «Подвинься».
Он не только подвинулся, но взял из-за спины, с подоконника, кружку и поставил ее передо мной:
– Чай будешь?
Дед, более подвижный и деятельный, чем Анна Ивановна, слушался ее и делал все за двоих. Было ясно, что между ними это привычный порядок вещей.
Дед вернулся с охапкой коротких дровишек. Подбросил часть в огонь. Потом отцепил из розетки чайник и пошел за водой. В гулком коридоре раздались, потом затихли, а потом снова раздались его шаги.
Все это время мы с Анной Ивановной молчали.
Уже на вторую ночь я поняла, что наслаждаюсь ночными дежурствами, поначалу казавшимися верхом бессмыслицы. Мне нравились и компаньоны, и тишина, и контраст натопленной дворницкой с пыльными объемами цехов, и то, что все это было нашим и тихим, и смирным, как дрессированный пес у ног хозяина.
Дед принес чайник, сейчас такие перевелись – алюминиевый, по форме напоминающий приземистую кастрюлю с узким, как бы переломленным носиком, – и включил плитку. Сам ушел к телевизору.
Телевизор стоял в другом конце коридора, на проходной. Там у деда тоже было небольшое хозяйство – стол, два стула, телек – все в гипсокартонной выгородке.
Анна Ивановна заговорила, словно подхватывая приостановленный рассказ:
– Мы в сорок девятом познакомились. Мне было двадцать семь. Я была тогда еще очень красивая.
В устах Анна Ивановны это звучало как описание болезни.
– Я работала на хлебозаводе, в Брянске. Жених мой Виталик в плен попал, оттуда в лагерь. Так что я была невестой осужденного. Правда, после плена успел он месяца два дома побыть. Мы свадьбу откладывали, хотели немного войну забыть и денег найти.
Она вздохнула. Я замерла под тяжелым пледом, боялась сбить рассказ.
– Когда Виталика забрали, я обнаружила беременность, но работать решила, понятно, до последнего. Хлеб нам с завода выносить запрещалось. Даже неликвид. Но мы все равно несли. У одной моей подруги дружок был в охране, на проходной. Когда он дежурил, мы всегда несли – по кирпичу, это было лучше всего, сразу на полнедели хватало. Потом он в госпиталь попал, и в его смену появился новый, Олегом звать. Я сразу заметила, он на меня смотрит пристально. Один раз на проходной решил со мной заговорить: «Что, – говорит, – такая грустная, гражданка Нефёдова?» Я ему улыбнулась, и все. Через две недели решила попробовать, взяла буханку. Думаю, парень вроде симпатичный, я ему нравлюсь.
На этом месте в коридоре раздались отдающие пыльным эхом шаги, и на пороге снова появился дед Олег.
– Ань, – сказал он, – там фигурное катание. Не хочешь?
Она покачала головой. Он тогда двинулся к чайнику, про который мы забыли. Дед приподнял крышечку – вода уже бурлила. Он выдернул штепсель, добавил в заварочный чайник кипятка и, составив кружки у края стола, налил в каждую. Потом залез в карман серого пиджака и вынул оттуда две шоколадные конфеты, положил перед нами:
– Ну, общайтесь. Я рядом.
Он ушел, и я еще раз подумала, что нет в его замашках ничего стариковского. Даже странно. Анна Ивановна-то была вполне себе старушкой, на свой возраст.
Анна Ивановна взяла конфету и стала ее медленно разворачивать, потом откусила треть, запила и продолжила:
– Ну вот. Стою я на проходной, он мою авоську досматривает. Потом говорит: «Это что такое?» Я говорю: «Хлеб». А я тогда уже сильно беременная ходила, даже под пальто заметно. Был декабрь. Он говорит: «А вы знаете, гражданка Нефёдова, что вынос продукции с завода приравнивается к вредительству?» Я молчу. Он говорит: «Пройдите за перегородку, сейчас я должен по форме заявление составить об обнаружении факта кражи продукции». Говорить мне ничего не хотелось. У меня внутри все как-то разом замолчало, как будто я на мороз шагнула. Может, он думал, я отнекиваться буду или что… Завел он меня в их комнатенку, сел за стол, достал листок линованный. Я стою. Он ручку заправляет и на меня поглядывает.
– Вы сколько, гражданка Нефёдова, на заводе проработали?
– Год и месяц с небольшим.
– И что же, будете вскоре в роды уходить, наверное, на помощь рассчитываете?
Я ему не ответила. Потому что ни на что не рассчитывала, но надеялась. Думала, в крайнем случае рожу и через неделю пойду снова, а дите матери оставлю.