Вдруг – лошадь на опушке, мордой в землю тычет. Под каштаном. Каштан молоденький, на пальму похож. А лошадь серая. Откуда на поле каштан – загадка. Лошадь хвостом помахивает, грива длинная и тоже серая. Идиллия. Странно только – пар из пасти, как в мороз.
В глазу защекотало. Проморгался – исчезла, нету. В лес, что ль, ушла?
Вернулся поздно. Нарыл в багажнике кеды, которые два года выкинуть забывал. Чего-то в доме попереставлял, но быстро выдохся.
Напоследок решил покурить на сваленном посреди огорода дереве.
Лошадь за домом щипала осоку. Круп громадный, хрипит явственно. Изо рта – снова пар.
Он двинулся к ней, и следующее, что помнит, – холод. Сильный-сильный, а потом он уже едет с холма в машине своей, пересчитывает незнакомые еще колдобины, выруливает на трассу.
Он потом много раз ходил туда, где видел ее впервые, и детей водил. Отличная прогулка – двадцать минут до каштана, двадцать обратно, в рваной тени его было замечательно лежать – трава примялась, получилась как будто травяная постель.
Видел лошадь только он. Ни дети, ни Татьяна, ни теща ее не замечали. Один раз теща по двору шла, лошадиный круп своим задела. Обе не заметили. Как в кино про призраков.
Гущин решил, что сходит с ума. Всегда этого боялся. И вот оно.
А потом поле внизу забором обнесли. Приехала строительная техника. Оказалось, что все, включая мужика-продавца, знали, что районные власти отдали поля под застройку. Картодром. Очень доходный проект для области-донора. Много рабочих мест, налоги, движуха, гостиница и заправка.
Картодром, произносил про себя Гущин несколько раз. Это объясняло и вопрос цены, и сговорчивость мужика. Объясняло и еще кое-что – в любой гущинской удаче крылся подвох. Гущин знал это с детства и удачу не жаловал, был к ней подозрителен, близко старался не подпускать. А тут принял за чистую монету. Лох, вот же лох! Взгляды тещи теперь – как снаряды.
Татьяна ничего не говорила, но от этого было не легче.
А вчера подслушал, как теща говорит дочери:
– Да он простых вещей устроить не может. – И еще раз повторила с удовольствием: – Не справляется с элементарными задачами, понимаешь?
Гущин шел на собрание инициативной группы. Народ все-таки жить хотел и позиции свои отстоять старался. Гущин знал, что будет много ругани и глупости. А потом – машины гоночные и асфальт вместо травы.
Сегодняшнее собрание было недолгим. Подписали какой-то протокол. Сосед слева – деловой мужик, у которого с женой было по китайскому джипу, – все бубнил, что знает адрес квартиры на Ленинском, которую получил от застройщика глава районной управы в виде взятки. Что налоговую надо на него наслать.
Другой сосед – писатель-фантаст, что жил в синем домике и любил мороженое, – тоже возмущался: здесь бои были, танки косяками шли, люди жизни за нас клали, а теперь мы тут картодромов понастроим? Но все подписывали бумаги в трех местах и спешили домой – за последними днями тишины и чемпионатом Европы по футболу. Подавлен был народ.
Гущин оторвался от соседей и пошел назад, в горку, один.
А ведь в последние месяцы Гущин строил планы, мечтал. Сменить работу или даже бросить, взять ребят и умотать в какое-нибудь путешествие. Мерещились теплые страны, всякое разное мерещилось, даже один раз приснилось, что он пилот. И тут – такое.
И не то чтобы было что-то плохо. Отличные мальчики, жена много готовит. Не было и скандалов, и до работы Гущину добираться всего минут двадцать пять и там еще минут семь пешком, быстро. Но в самой своей глубине Гущин чувствовал несбывшееся и в моменты неудач начинал его видеть. Как будто была внутри него тайная комната, открывать которую не стоило, да только решал это не Гущин, а комната.
Домой не хотелось. Решил пройтись.
У забора сидела Баба-яга. Раньше за ней не водилось. Лавочка была хлипкая – перекладина на подпорках.
Но старуха сидела. Гущин кивнул.
– Что? Ходит к тебе?
Гущин обернулся:
– Это вы мне?
Она похлопала по скамье:
– Сядь.
Гущин впал в нерешительность, оттого прошел несколько шагов задом, как Майкл Джексон. Он боялся, что от соседки будет пахнуть немытым телом, мочой, смертью. Но нет. Как будто пылью сладкой.
– Ты не бойся. Она смирная.
– Вы про лошадь?
– Помоги, – она вытянула вперед согнутую руку.
Рука оказалась сухой и теплой. Старуха поднялась и поковыляла в дом, Гущин пошел следом.
Снова начало накрапывать. Лошадь стояла на его участке. На своем излюбленном месте, рядом с дровами, дымила паром. То ли моргнула, то ли подмигнула. Гущин запнулся за истертую доску крыльца и чуть не упал.
Нагнулся, чтобы не задеть за притолоку. Все скрипело. Ничто здесь не было привычно к его весу.
В избе пусто и не так темно, как можно было представить. Комната была почти стерильной, потолок низким. Несколько полосатых половиков. Печь. Кровать. Сундук – забытый тип предмета.
– Открой, найди там.
Она уселась на единственный стул и кивнула на сундук.
В сундуке были вещи. Что-то шерстяное царапнуло, коснулся пальцев фетр.
– Слева там.
Рука наткнулась на твердое в тонкой ткани.
– Нашел?