Кузенков открыл багажник. Только теперь она заметила, что волосы у него, вероятно, некогда вились, они были еще довольно густыми, лишь на макушке наметилась проредь. Лицо – плоское, все части которого как бы перетекали друг в друга без явных границ. Но, в сущности, доброе лицо, а при известном настроении, при удачном освещении могло бы быть и симпатичным.
В багажнике Кузенкова лежал ее синий эмалированный таз. Бабушкин таз. Несколько секунд они молча его разглядывали.
– Если вы не против, я бы его забрал. Жена варенья варит много.
– Конечно.
– Сейчас таких не делают.
– Да.
Кузенков улыбнулся и сел за руль. Машина хрюкнула, дернулась; Кузенков стал сдавать задом. Все вдруг очень замедлилось, Маше показалось, что время потянулось, как жвачка: вот пыль под колесами, вот маленький рывок. Она начала колотить по капоту над водительской дверью. Кузенков изумленно глянул, машина с выдохом замерла. Он приоткрыл дверцу.
– Отдайте таз.
Он явно не сообразил, что она имеет в виду.
– Это мой таз. Мой. Пожалуйста. Отдайте.
Он вылез, с тихой обреченностью открыл багажник, а она все твердила: «Это мой таз», твердила и твердила, пока Кузенков не уехал.
Тем же летом, на которое пришлись розы, слизняки и лихорадка, Кролик умудрилась три раза за один день сбить коленку о булыжники на одном месте.
Когда она пришла мазать ногу зеленкой по второму кругу, бабушка сказала, что, если будет третий, домой можно не возвращаться, не пустит.
Третий раз случился примерно через полчаса.
От подступившего к горлу отчаяния Кролик села на траву прямо там, у подлых камней, посередине улицы, и рыдала, пока не появилась бабушка и молча не увела Кролика к зеленке и экстренному гематогену. Как она поняла? «Неужели она действительно услышала, как я плачу, – думала Кролик на обратном пути после подписания бумаг. – Неужели было так громко?»
Я хотела умереть возле людей.
Не потому, что в лесу одиноко, нет. Хотела подарок сделать. Смерть свою им подарить. Пробежала через поле к дачному поселку. Силы таяли на бегу.
Когда выскочила на поселковую дорогу, всю в проталинах, сверкающих кристаллами подтаявшего снега, глаза почти ослепли, задние ноги онемели. Пришлось волоком волочить.
Угловой участок справа. Я была здесь летом.
Не слишком ухоженный. Неплохие пионы. Особенно розовые, на центральной клумбе напротив террасы, душистые до того, что шерсть дыбом встает. Помню, их мужчина тогда колол дрова возле сарая и на участке были две женщины и две машины. Одна женщина шла из дома к компостной куче, а другая – молодая, с короткой стрижкой – разносила по участку лейки с жидким навозом. Она была грустной. Поливала пионы под корень, придерживая листву руками в садовых перчатках. Она посмотрела на меня вдруг. Ласково так, протяжно. И пошла разводить навоз в лейке. Раз еще оглянулась и свернула за дом.
Снег только сошел. Ползу к крыльцу.
Сосны еще не пробились вверх новой порослью, мокрые старые шишки гниют в прошлогоднем опаде. Слева от крыльца, у стены, каменеет последний, упорный сугроб. Но у ступеней снег сошел, и круглые листья баданов торчат уже вовсю, нагло, как будто и зимы не было.
Так тому и быть.
Я проволокла задние лапы через листья. Хвост обмяк. Передние лапы тоже ломкие, неверные.
Забралась под крыльцо, наружу морду высунула. Зрение угасло почти, но я все носом вижу. Положила морду на лапы и вдохнула свой последний сладкий сон.
Вонь в машине стояла конкретная. У Жучки из пасти пахло хоть святых выноси, страшно было подумать, что же там в желудке происходит у этой болонки.
Она ерзала и поскуливала, металась и подрагивала. Свекровь вибрировала с ней в унисон: уговаривала, успокаивала, призывала. Пытались мы слушать новости, но на этом фоне все превращалось в дребезг, и я попросила Юру выключить радио.
Машину вела моя мать, Елена, Юра, муж мой, сидел рядом с ней, впереди. Сидел аккуратно, сняв очки, наблюдая близоруко за однообразием вида за окном. Он односложно отвечал на реплики моей свекрови: терпеливо, ласково, с легким звоном в голосе.
В багажнике лежали торт из магазина и пирог, испеченный свекровью. Кроме того, вареные яйца, сыр, хлеб, паштет, кусочек масла в отдельной пластиковой коробке. Ехали открывать дачу. Греть и мыть дом, налаживать водопровод и канализацию.
Мы бы не потащили свекровь в мерзлый дом, полный мышиного помета, но очень уж она просилась. Сказала, хочет воздуха, сказала, будет гулять с Жученькой.
Что ж. Тем более, день рождения у нее – не откажешь.
Мы думали, в пятницу утром можно будет проскочить. Но нет. Трасса ползла еле-еле. Вдохнув весну, все захотели вырваться из городской тесноты.
Несколько раз Жуча заходилась лаем от вида собак, высовывающихся в окошки других машин. Лаяла она с базарной ненавистью. Но быстро выдыхалась.
В общем, ехали медленно. Как могли, поддерживали беседу и знали, что по приезде нас ожидает не только свежий воздух, но еще и новости от соседей, и время, застывшее в доме с прошлой осени.