Я знала, что увижу в своей комнате брошенную на спинку кровати серую кофту с поясом. Наверняка найдется оставленная на втором этаже чашка с чаем, испарившимся, но в коричневом пыльном налете по стенкам. И список продуктов на подоконнике в столовой. Они будут взывать ко мне, как фотографии детства. Год прошел.
У свекрови на коленях два пакета: в одном кусочки конфет «Ласточка», в другом – котлета. Жучкины допинги.
Мать выстлала заднее сиденье старым пледом. За час дороги он покрылся Жучкиной шерстью.
После очередной «Ласточки» Жучку начало рвать.
Сделать мы ничего не могли. Пробка. Ни парковочных карманов, ни заправочных станций.
Муж надел очки и смотрел на болонку, содрогающуюся в спазмах. Она напоминала гусеницу, двигающуюся вхолостую. В салоне остро запахло кислой рвотой. Все, не сговариваясь, стали открывать окна.
– Ничего страшного, – сказала мать, – это у нее просто желудок очищается.
Никто не нашелся, что добавить.
Когда собачьи спазмы утихли – свекровь все искала в недрах матерчатой сумки бутылку воды, – мать спросила:
– Дина, посмотри на сиденья. Сильно испачканы?
Я посмотрела. Сиденья не пострадали: Жучкина рвота угодила на пол.
Они приближаются.
Смерть омывает мне морду, ласкает передние лапы.
Слышу движение на соседних участках. К соседям через дорогу приехала серебристая машина; открывают ворота, вдыхают наш звонкий воздух.
На участке справа женщина с тяжелым крупом в черных лосинах внимательно осматривает стволы яблонь. Она вглядывается в кору молоденькой яблони, стучит по ней и ногтем поддевает, покуривая смрадную сигарету.
Дальше по улице жгут мусор, несет паленой резиной. Еще дальше, за общим забором, лежит малое шоссе, оно ведет к большой трассе. Чую вибрацию от всех машин, от грузовиков и мотоциклов, слышу груженые, слышу порожние, автобусы с детенышами, прицепы с разным.
Но вокруг нас со смертью только крыльцо, только кристаллы талого снега, пахнет сырой листвой, сырым деревом и арбузом.
Я прожила счастливую жизнь. Отпрыски мои рассеялись по лесам. Я охотилась всласть, и движенья мои были легки. Иногда болела, тогда шерсть моя редела, залысины на спине приходилось тереть о траву, но на мне как на кошке – все быстро, все незаметно, и хвост мой овевал ветер, хвост мой вел меня. И нос мой вел меня, и листья под лапами, и листья над головою, и мышцы мои упругие, все это было мною и было радостью.
Я нажила счастливую смерть. Собаки загрызли.
Не знаю, впервые такое случилось. Возраст ли, собаки ли были голодные как волки, но они выманили меня из норы и погнали, и одна из них оказалась быстрее меня. Искусством отвлечения владею виртуозно, поэтому не знаю, как ей удалось перехватить меня на косогоре.
Челюсть сомкнулась на холке. Подлетела вторая собака, затем остальные. Но я вырвалась, вырвалась довольно скоро. Да вот только дело-то уже сделано.
Но смерть не печалит меня. Воздух в смерти тот же. И все мое остается при мне – и запах листвы, и вкус грибов, и отпечаток шишки в сетчатке слепого глаза – все, что вошло в меня, перейдет со мной в просторный туманный лес.
Машина подъехала и застряла у ворот в слякотной выемке. Рев, глина и снег летят в стороны. Назад-вперед, назад-вперед.
Но выемка невелика. Машина справляется. С грохотом водружается на поляне перед голыми кустами и словно делает выдох. Хлопки дверей. Жаркий металл. Кого-то рвало.
Люди. Люди.
Первой из машины выпрыгивает низкая собачонка. Слышу вонь из ее пасти. Как же можно! Невоздержанность – первый враг зверя. Чревоугодие, суета, теплые подстилки.
Следом выходит мужчина. Он напряжен. Он не видит и не чувствует радости. Грешно, сказала бы я ему, если б могла. Но им придется обойтись без моих подсказок.
Сзади появляется молодая женщина с короткой стрижкой. Здравствуй. Я бы хотела, чтобы ты взглянула на меня, как тогда, прошлым летом.
Мужчина помогает выбраться пожилой даме, дама кряхтит, опирается на него, как только человеческая мать может опираться на сына: сильно, сильно, не доверяя ни себе, ни ему.
За рулем у них была женщина. Она удручена, пытается это скрыть, но скрывать что-либо не ее талант. Она начинает выгружать из машины сумки.
– Юра, ключ у вас. Дом откроете?
– Да, Елена, минуту, – отвечает ей напряженный мужчина.
Собачонка тем временем уже носится по сырому газону как очумелая, как объевшаяся мухоморов. Мне становится ее жалко. Была бы я в добром здравии, я бы показала ей лес, может, она бы и дотумкала, что ее уютные подстилки не что иное, как морок. Иногда и такие находят себя.
Люди открыли дом и переносят туда вещи. Елена просит всех ей помогать, пожилая вздыхает и глубоко втягивает воздух и разговаривает с собакой, а та продолжает носиться и уже нашла дырку в заборе.
– Жученька, как тебе? Ты моя хорошая. Не надо так прыгать, Жученька.
Скоро они проголодаются. Долгий путь и усталость. Сейчас кто-нибудь заговорит о еде.
– Леночка, может, чайку выпьем и начнете убираться? – говорит пожилая. – По кусочку пирога – и начнете.