Елена убирает еду со стола. На ходу все по бутерброду съели, выпили по кружке чая. Это Елена всех уговорила, и правильно сделала: пока доедут до травмпункта, пока отыщут его в Верейске, куда ездили только на центральный рынок, пока то да се, наступит вечер.
Свекровь лежит на диване, рукой прикрыла глаза. Спать ей, к сожалению, не дадут. Надо ехать.
Они грузятся в машину. Запах рвоты ослаб.
– Юрочка, а вдруг в травмпункте Жученьке укол не сделают, что тогда?
Юра не знает ответа на этот вопрос. Он готовился заниматься водопроводом, а про бешенство он слышал в детстве от бабушки, что против болезни этой делают сорок уколов. Вскоре он выяснит, что уколов теперь нужно меньше.
– Будем решать проблемы по мере их поступления, – говорит Елена.
В машине воцаряется тишина.
Странный был день.
Мы доехали до травмпункта, и оттуда нас отправили в местную больницу. В больнице, как я и подозревала, нам сказали, что животными не занимаются. К сумеркам мы нашли в Верейске ветклинику.
У свекрови поднялось давление, а Жучка скулила и скулила.
Солнце спряталось, небо затянуло, и от этого вечер свалился на нас быстро.
К тому моменту, когда Жучке сделал укол дежурный врач ветклиники, на которого рассказ наш не произвел ровно никакого впечатления, усталость охватила, казалось, и сам автомобиль.
Мы заехали в придорожный кабак и съели харчо. Оно оказалось, на удивление, недурным.
Жучке предстояло еще пять уколов. И никаких конфет. И алкоголя, как пошутил Юра. Я решила, что откладывать с ребенком больше нельзя. Просто нет смысла.
Август. Грибы пошли.
Я и не рассчитывала, что он ко мне в гости придет. И еще жену приведет. Он тогда зачем-то мою могилу камнем пометил. Дерн аккуратно сложил сверху снова, как кирпичики. Потом поискал в траве, нашел камень приличный и положил его в центр. А сейчас отыскал, умудрился.
Она брюхатая уже, волосы отрастила до плеч. Толстеет.
Жучка издохла в июле. Я помню этот их приезд. Нашла кусок проволоки и сжевала. Усыпили.
Земля прогрелась, солнце знойное, хотя осень в лучах уже проглядывает. Свет осенний – его ни с чем не спутаешь. Как ветерок возле глаз, дымчатый, с пеленой, осенний свет.
Они шагают в такт, друг за другом по дорожке вдоль участка. Раз-два, раз-два. Она сзади, касается рукой его спины. Он не оборачивается. Идут.
Я улыбаюсь, зубами легонько постукиваю и лапой чуть-чуть скребу, потому что приятно. Потому что все правильно получилось.
Мой отец – хирург. Руки у него золотые, и делает он все с тихим упорством, которого я напрочь лишен и не понимаю.
Так, той весной он несколько дней забивал щели между досками пола на веранде смесью опилок и клея, а потом прокрасил пол в четыре слоя. По совокупности операция «веранда» заняла у него неделю, тогда как я уместил бы ее в два дня. Когда мать просила его выкопать клумбу, он расстилал на траве старую клеенку, обкладывал ее кирпичами и только после начинал снимать дерн одинаковыми квадратными ломтями. Он перекладывал его пластами на клеенку, оттуда перекладывал в тачку и затем разносил по участку, заделывая неровности рельефа, словно вставляя новые паркетины взамен утраченных.
Была еще эра обычных телефонов – древний мир, считай, – и поэтому в те дни, когда у отца не было дежурств и он оставался на даче, после завтрака он ехал на станцию позвонить в больницу, справиться о делах.
По сравнению с собранным, деятельным отцом я чувствовал себя рохлей. В старших классах ко мне прилипла кличка Пингвин. Кое-как умудрился довести дело до поступления в мед, а потом и в ординатуру. Дело было за малым – экзамены.
Больше всего я любил выпить портвейна и почитать в тишине Жапризо и Сабатини. Вялость моя распространялась и на женщин, что, я знал, огорчает мать. Чем ближе были экзамены, тем дольше читал я Жапризо. Мне было двадцать три, и если я давал себе труд задуматься, то приходил к выводу, что не понимаю, почему чувствую себя так, словно только-только прихожу в норму после болезни: жить уже вроде хочется, а сил все нет.
С июня у отца наметился отпуск. К отпуску он готовился. Покупал гвозди, клеи – у нас вечно было что починить и подправить. На этот год наметили постройку душа. Отец рисовал матери на тетрадных листках чертежи, которые они дотошно обсуждали.
В первый же день его отпуска, когда я как раз заставил себя усесться за учебник по физиологии, он пружинисто вырулил за калитку. Сидя у мансардного окошка, я видел, как он слез с велосипеда, аккуратно прислонил его к забору, закрыл калитку, вновь уселся на велик и, набирая скорость, покатил по улице – темный его абрис пересчитал доски штакетника и высаженные вдоль улицы сосны. Напоследок за кадром тренькнул велосипедный звонок.