– Конечно, Тамара, конечно. Сейчас воды наберем, чашки ополоснем и проветрим. И машину еще надо протереть, иначе запах не выветрится.
Пожилая сникает.
– Диночка, найди, пожалуйста, Жученькин поводочек. Мы прогуляемся.
Диночка кивает. Ее муж ушел за дом – он открывает сарай.
Они стараются. Видит бог, стараются как могут. Это хорошая семья.
Потихоньку они входят в ритм. Я слышу, как они переговариваются, как хлопают дверьми, как вытаскивают на улицу одеяла и пледы.
Начинает тянуть сладким запахом дымка. Это убаюкивает. День переваливает на вторую половину.
Заходит соседка из дома напротив. Возвращает миску, которая осталась у нее с прошлого года. Она болтает с Еленой, рассказывает, что один сторож за зиму спился, общий забор поселковый завалился вдоль канавы, что у другой соседки за зиму скоропостижно умер муж («Ой, да вы что?!») и что ее внучка Настя работает медсестрой в кабинете стоматолога, и все бы хорошо, если бы не приходилось так рано вставать и ездить на другой конец Москвы, аж на «Каширскую».
Свекровь и собака возвращаются с прогулки. Жучка залетает на участок и карабкается на крыльцо.
– Постой, Жученька, давай ножки вытрем, – кричит ей старая женщина.
Но Жученька вдруг застывает.
Этого я и боялась.
Учуяла. Учуяла, стерва, видно, не все рецепторы еще отмерли.
Она скатывается с крыльца и ныряет под ступеньки. Глядит на меня и тявкает.
И я на себя гляжу. На себя и на всех сразу – словно птицей стала. Сдохла я, пока они гуляли. Точней сказать, отдалась смерти: это как мама пришла, за шкирку взяла и в теплую норку несет.
Юра на кухне моет руки в тазике, в который Елена подлила теплой воды из сосуда. Они его еще называют электрический чайник.
Он устал, у него в пояснице ломит. Он любит дачу. Любит. Он хорошо относится к теще, неплохо – к жене, он все делает, что может, для матери. Просто их много, а он один и есть еще работа, которая как мать и жена, вместе взятые. Он мечтает о покое.
Он слышит крик матери. Заглядывает Елена:
– Юра, мне кажется, там что-то…
Вместе выходят на крыльцо.
Видят, как мать Юрия стоит больными коленями на баданах, пытается вытянуть собаку из-под крыльца. Та визжит.
– Что там такое? – спрашивает Елена.
Дина спускается со второго этажа к чаю, столовая пуста. Торт раскрыт, но не разрезан. Ее муж, мать, свекровь столпились возле крыльца.
Дина выходит из дому.
Через несколько мгновений Жучка с визгом отлетает от крыльца – Юре ничего не остается, как оттащить ее и отбросить.
Он говорит:
– Нужна лопата. Там мертвая лиса.
Женщины молчат.
– Отойдите отсюда. Она может быть заразной.
В это время заходит соседка Ольга – дородная, с широким лицом и переливчатым маникюром. Ольга – друг.
– Это собаки из актерского поселка. Говорят, они за зиму затравили трех лис, а на прошлой неделе задрали белку. Лисы – главные переносчики бешенства, – заключает Ольга, помахивая в воздухе указательным пальцем. Лак у основания ногтя розовый, а у края – винный.
Лицо пожилой немеет.
– Я думала, нам только клещи грозят, – роняет Дина.
Ее игнорируют. Соседка Ольга практична. Она в таких делах толк знает.
– Ее на пленку надо положить и золой посыпать. Помочь?
Юра возвращается с лопатой.
– Жученька заболеет, – плачет пожилая дама, – зачем мы только поехали, зачем?
– Вы сами хотели, – говорит Елена и осекается, потому что выходит грубо.
Свекровь рыдает.
Елена обращается к Юрию:
– А ведь она права: Жучка могла заразиться.
– В Верейске травмпункт хороший. Там скажут, где сделать укол от бешенства. Поезжайте, укол надо делать сразу, – подсказывает Ольга.
– Дина, принеси успокоительное, над холодильником на полочке оставался корень пиона.
– Не надо.
– Встаньте, успокойтесь, холодно так сидеть.
– Жученька!
– Мы сделаем ей укол.
Юра приносит из сарая пленку, надевает резиновые перчатки.
– Не вдыхай, – кричит сквозь слезы ему мать с крыльца.
Ее уводит Елена. Дина ищет капли на полке. Торт позабыт, но в доме потихоньку становится теплее.
Он молодец: все сделал основательно и не спеша.
Снял дерн, вырыл широкую яму. Может, не такую глубокую, как хотелось бы, но земля еще мерзлая, копать трудно. Он выбрал кромку поля, возле осин, хорошее место, покойное.
Пока я лежала в пленке, я думала о них. Что с ними будет? Кто из них окажется тверже, кто спокойнее?
Пленка была мутной, как мои слепые глаза. В коже моей копошились уже личинки, кожа моя – пристанище.
В лучшие годы я лоснилась, обрастала жирком. В смерти я усохла, шерсть превратилась в пух почти, поредела. Но насекомым это надежный дом.
Он опустил меня бережно, бережно вытащил пленку. Я все равно перевернулась, но это не его вина. Он поправил меня лопатой, стал забрасывать землей. Как же приятно. Хлоп-хлоп, земля по спине, по затылку, пахнет как в норе. Он трамбует землю, мне уютно. А их участок мне видно и отсюда, видно, как он бредет по полю в тяжелых резиновых сапогах, как наливает воду в ведро, чтобы вымыть лопату.
В дальних кустах соловей запел. В этом году рано.