Короче, такой метод бальзамирования, что выше не прыгнешь. Лично я подозреваю, что египетский обычай мумифицировать царей коренится в истории Алькатраса Смедри Первого.
– У меня твой талант, – сказал я, стоя у саркофага и глядя на лежащего внутри. – Подскажи, что мне с ним делать? Я могу управлять им? Или это он так и будет всегда управлять мной?
Алькатрас Первый молчал: обычное поведение мертвых. Невежливые они, уж так повелось.
– Талант уничтожил тебя? – спросил я предка. – Не об этом ли предупреждение?
Он лежал так безмятежно, лишь золотая пыль понемногу собиралась на лице. В конце концов я вздохнул и опустился на колени, желая присмотреться к линзе, вставленной в крышку саркофага.
Она оказалась совершенно прозрачной, без подкрашивания, обозначавшего ее свойства. Тем не менее я вполне представлял ее могущество, ведь это она меня сюда притянула. Я взялся за нее и попытался отделить от крышки. Ничего не получилось. Линза держалась прочно, однако и я не собирался оставлять столь мощную линзу в какой-то там забытой могиле.
Я коснулся крышки и направил в нее всю энергию таланта, которую был способен сгенерировать. Линза тут же отскочила, ее даже подбросило в воздух. Я настолько не ожидал ничего подобного, что едва успел подхватить ее, не дав разбиться о камни.
Оказавшись у меня в руке, линза тотчас перестала испускать силу. Странный пузырь сломанного застывшего времени, однако, по-прежнему держался, и я сделал вывод, что поддерживала его не линза.
Я уже хотел встать, но заметил кое-что в месте, где ранее хранилась линза.
Там, под стеклом, была надпись, до поры прикрытая клочком черной бумаги, чтобы ее не прочитали сквозь линзу.
Надпись была все на том же древненалхалланском, и я в своих линзах переводчика легко ее прочитал.
Вот что гласили крохотные буквы:
Моему потомку.
Если ты высвободил линзу, значит тебе присущ Темный талант. Часть меня радуется, ибо талант по-прежнему храним нашей семьей, и вместе с ним, увы, мы несем наше проклятие.
А еще я тревожусь, ибо вы еще не нашли способа изгнать его из мира. Доколе вредоносный талант пребывает с нами, он представляет опасность.
Линза, что ты держишь, – ценнейшая в моем собрании, все прочие я отдал сыну. Его слабейший талант искажен, но не опасен. Опасен лишь талант, способный на Разрушение. Во всех прочих случаях искаженный талант лишь срабатывает неверно.
Пользуйся линзой, потомок. Передай другим это знание, если оно уже позабыто. И хорошенько заботься о том бремени, благословении и проклятии, коим ты наделен.
Я сел на пол и стал размышлять о прочитанном. Сперва я пожалел, что мне не на чем и нечем писать, но после решил: такое лучше не переписывать. Кураторы немедля заберут текст, а я не хотел, чтобы они узнали то, что сейчас узнал я. Если не знали до сих пор.
Поднявшись, я не без усилия поставил на место крышку, сброшенную с саркофага. Потом накрыл надпись ладонью и… некоторым образом призвал к ней Разрушение. Надпись не истерлась – буквы текста задвигались и смешались, став бессмыслицей, не читаемой даже сквозь мои линзы переводчика. Я отнял руку в немалом удивлении. Подобного фокуса я прежде никогда не проделывал.
Я молча постоял у саркофага, потом торжественно поклонился резному изображению на крышке – ему были приданы черты человека, покоившегося внутри.
– Сделаю все от меня зависящее, – заверил я его.
И вышел из круга сломанного времени.
Золотой свет угас, древняя комната вновь стала пыльной и затхлой, а Бастилия с Казом начали двигаться.
– …Не думаю, чтобы это было хорошей идеей, – договорила Бастилия.
– Второе возражение зарегистрировано, – произнес я, отряхивая золотую взвесь, покрывшую мои плечи, словно перхоть царя Мидаса.
– Алькатрас, это что сейчас произошло? – спросил Каз.
– Там, в круге, время идет по-другому, – сказал я, оглядываясь на саркофаг.
Возле него, казалось, все осталось по-прежнему. В воздухе висела золотая пыльца, лампы больше не горели. Только линза с крышки пропала, перекочевав ко мне в кулак.
– Подозреваю, – продолжил я, – вступивший в круг переносится во времени к мгновению смерти хозяина гробницы. Ну… типа того. Я не совсем уверен.
– Странно все это, – проговорил Каз. – Так ты выяснил, кто там лежит?
Я кивнул, поглядывая на линзу, и ответил:
– Алькатрас Первый.
Мои друзья некоторое время молчали.
