Сменяющие друг друга индонезийские правительства не всегда стабильны, представительны или эффективны в своей деятельности, зато всегда притязали на первенство в регионе – в силу многочисленного населения страны и ее большой географической протяженности, непропорциональной площади сухопутной территории, тоже, надо сказать, немалой. По своему населению, численность которого превысила 237 миллионов человек в 2011 году, Индонезия изрядно превосходит вторую по этому показателю страну АСЕАН – Филиппины (94 миллиона человек), а третьим в списке идет Вьетнам (87 миллионов человек). По своей сухопутной территории площадью 1,9 миллиона квадратных километров Индонезия сильно опережает Вьетнам (331 000 квадратных километров), и только Федерация Малайзия имеет сравнимые с нею размеры. Если учесть архипелаг, где около 6000 обитаемых островов, протянувшийся на 500 километров с запада на восток и на 1700 километров – с севера на юг, то вместе с территориальными водами признанная площадь территории Индонезии составит около 5 миллионов квадратных километров. А ее исключительная экономическая зона добавляет еще 3 миллиона квадратных километров.
При всей обширности территории индонезийские правительства до 1993 года исходили из убежденности в том, что сама география оградит страну от морских притязаний Китая, с которыми к тому времени уже столкнулись Бруней, Филиппины, Малайзия и Вьетнам наряду с Японией и, конечно, Тайванем – тоже соперником и претендентом. Но еще в 1991 году министр иностранных дел Индонезии Али Алатас предупреждал об опасности конфликта между странами из-за островов Спратли, как бы подталкивая Индонезию к посредничеству[153].
Это был логичный шаг, ведь с 1949 года, сразу после прихода к власти коммунистов, Китай стал считаться главной угрозой с точки зрения руководства индонезийских вооруженных сил, хотя между Китаем и Индонезией не возникало тогда территориальных споров. Причем это была отнюдь не номинальная угроза, измышленная для целей военного планирования. Несмотря на ограниченные стратегические возможности тогдашнего Китая (они и сегодня ограничены), в Индонезии всегда осознавали китайскую угрозу, причем иногда сугубо личного характера, нависавшую над страной. Китай вроде бы не близко, но недалеко от границ Индонезии шли организованные коммунистами партизанские войны, которые активно поддерживались Китаем – в Малайзии, а позднее в самой Индонезии. Имелась и внутренняя угроза в лице Коммунистической партии Индонезии (Partai Komunis Indonesia, КПИ), третьей по численности компартии в мире (до провала организованного КПИ переворота в 1965 году, военного путча и кровавой расправы над коммунистами).
Тогда китайское правительство обвинили в пособничестве КПИ, просто потому, что обе партии поддерживали тесные связи – КПК содействовала КПИ, что следует из публикаций партийной прессы, – и потому, что китайскому населению Индонезии приписывалась активная роль в рядах КПИ. Эта роль сильно преувеличивалась, а на самом деле лишь малая часть китайцев в Индонезии симпатизировала коммунистическому Китаю; еще меньше китайцев имело какие-либо связи с китайскими властями; этнические китайцы вовсе не доминировали в КПИ за пределами больших городов, а в оплоте КПИ на Бали китайцев почти не было.
Но официальное законодательство и государственная политика после 1965 года опирались на эти два предрассудка: публичные китайские религиозные ритуалы были запрещены, школы на китайском языке закрылись, употребление китайских иероглифов в общественных местах не допускалось, самих китайцев заставляли принимать звучащие по-индонезийски имена (в основном мусульманские[154]). Большинство законодательных актов (но не все) позднее отменили, однако возвышение политического ислама в Индонезии и растущая религиозность общественной жизни усилили социальное давление на китайцев, чуравшихся ислама (многие из них не имели почти никаких признаков китайского, кроме религии). Исламисты поощряли и поощряют латентную враждебность, которая порой прорывается наружу в виде насильственных столкновений, в том числе с человеческими жертвами[155].
В теории все это либо осталось в прошлом, либо никак не связано с межгосударственными индонезийско-китайскими отношениями. Но на практике именно указанные факты накладываются на взаимное восприятие китайцами и индонезийцами друг друга: китайские официальные лица считают индонезийцев самодовольными типами, склонными к насилию в отношении своих китайских соотечественников, причем эта категория трактуется очень широко (пусть лишь некоторые из них могут получить китайское гражданство). Что до индонезийских чиновников, те по-прежнему подозревают Китай в дурных намерениях, не только долгосрочных.
