И только он чувствовал это, только он понимал, что случилось что-то неправильное, что-то, чего он не предвидел.
Только она знала, что он это понял.
Аплодисменты стихали медленно, не сразу, словно гости не могли с первого раза осознать, что момент завершён, что нельзя растянуть его дольше, чем позволено сценарием, что сейчас должно произойти что-то ещё, что-то новое, не предусмотренное заранее.
Шёпот прокатился по рядам. Отдельные голоса пытались ещё что-то сказать, какие-то замечания, какие-то восторженные фразы, но ведущий, подняв руку в лёгком жесте призыва к вниманию, вернул тишину, плавно, без резкости, как дирижёр, который знает, когда оркестр должен замолчать.
Катя сделала шаг вперёд. Тонкое движение, почти незаметное, но в этом шаге было что-то, что заставило нескольких людей невольно податься ближе, задержать дыхание, уловить перемену, ещё не осознавая её, ещё не понимая, что именно изменилось в атмосфере зала.
Тишина стала абсолютной. Её губы тронула улыбка.
Спокойная, мягкая, чуть загадочная, та улыбка, которая могла бы быть выражением благодарности, могла бы стать отражением счастья, могла бы говорить о том, что этот день значил для неё всё, что он был настоящим, что именно так она и мечтала, что именно так она и хотела, но в ней было что-то ещё, что-то, что заставляло взгляды приковываться, что-то, что вызывало неуверенность в том, что они видят перед собой то, что должны видеть.
Катя посмотрела в глаза Артёму. Медленно, внимательно, будто искала там что-то важное, будто хотела убедиться, что он тоже уловил это мгновение, что он понял, что между ними было что-то невысказанное, что-то, что зависло в воздухе, застыв между улыбками, между их именами, между теми словами, которые они только что произнесли друг другу.
– Я хочу сказать несколько слов, – её голос был ровным, мягким, но в его спокойствии чувствовалась странная глубина, – поблагодарить вас всех за этот день. За этот шанс.
Она сделала паузу. Не слишком долгую, не слишком короткую, ту самую паузу, что заставляет людей ждать продолжения, затаив дыхание, паузу, которая не оставляет возможности отвлечься, заставляя вслушиваться в каждое последующее слово, в каждый последующий жест.
Её рука медленно, без спешки, почти лениво, опустилась к подолу платья.
Движение было естественным, но в нём было нечто большее, чем простое прикосновение к ткани. Оно было частью невидимого ритуала, частью этого момента, который вдруг стал бесконечно длинным, растянулся на несколько секунд, в которых мир, казалось, перестал существовать.
Пальцы скользнули по гладкому атласу, по белоснежной поверхности, невесомо, легко, едва ощутимо. Подол медленно пополз вверх.
Ненамного, всего на секунду, всего на несколько сантиметров, но этого было достаточно. Зал замер.
Блики света скользнули по открывшейся коже, по нежной, гладкой поверхности бедра, по тонкой, почти невидимой резинке бретельки её белоснежных чулок.
Движение было таким естественным, таким простым, таким незначительным, но всё же в нём было что-то завораживающее, что-то вызывающее, что-то, что мгновенно всколыхнуло пространство, пробежалось электричеством по тем, кто смотрел, вызвав короткую, едва уловимую волну реакций.
Чьи-то брови приподнялись. Кто-то коротко выдохнул. Чей-то взгляд задержался на мгновение дольше, чем следовало.
Это было лишь мгновение, но оно стало чем-то живым, чем-то, что внезапно нарушило установленный порядок, внесло нотку диссонанса в идеально выверенный ритм.
Люди не понимали, что происходит. Но они уже не могли отвести глаз: всё произошло за секунду.
Рука Кати, всё ещё держащая край платья, взметнулась вверх, и, прежде чем кто-либо успел осознать, что происходит, её пальцы сомкнулись на холодном металле. Движение было быстрым, выверенным, лишенным колебаний – в ту секунду, когда взгляд Артёма слегка дрогнул, когда он едва заметно напрягся, ощущая что-то странное, что-то неестественное в её жесте, в её голосе, в том, как её тело вдруг стало слишком неподвижным.
Она вытащила револьвер. Вспышка. Грохот выстрела взорвал тишину.
Звук разнёс в клочья пространство, ударил в стены, взметнулся под купол, где кристаллы люстр вздрогнули, отражая этот звук тысячекратно, разлетающимся эхом прокатившийся по всему залу. В этот момент чьи-то рты раскрылись в беззвучных криках, чьи-то руки метнулись вперёд, чьи-то пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресел, но ни один человек в этом зале не успел пошевелиться, не успел вскрикнуть, не успел даже полностью осознать, что произошло.
Пуля вонзилась в его грудь. Артём вздрогнул.
Не резко, не так, как падают подкошенные тела, а медленно, как человек, который не может поверить в то, что только что случилось, который не ощущает боли, а лишь непонимание, лишь лёгкий, странный толчок в тело, тепло, разлившееся внутри, лёгкое покалывание в месте, где под белоснежной тканью рубашки образовывалось пятно.