Кровь медленно расползалась. Красное пятно появилось в самом центре, маленькое, крошечное, будто случайная капля вина, случайная ошибка, ничтожная деталь, которая вот-вот исчезнет, если на неё не смотреть. Но оно росло.
Катя смотрела на него, не двигаясь, не отводя взгляда. Её руки были расслабленными, дыхание ровным, лицо спокойным, и ни один мускул не дрогнул, ни одно движение не было лишним.
Артём, пошатнувшись, сделал шаг назад.
Губы его раскрылись, будто он хотел сказать что-то, будто хотел спросить, но так и не смог. В глазах его не было ярости, не было злобы, не было ужаса – только недоумение, только отчаянная попытка понять, почему это происходит, почему это не ошибка, почему он стоит здесь, чувствуя, как что-то тёплое медленно пропитывает его тело, стекая по коже липкими дорожками.
Он снова шагнул назад, но Катя не дала ему упасть.
Второй выстрел. Пуля вошла в живот, пробила ткань, разорвала его изнутри. Он осел.
Медленно, тяжело, как падает человек, который ещё не осознал, что его тело больше ему не подчиняется. Колени подогнулись, руки дрогнули, пальцы метнулись к месту ранения, но не успели сжаться, не успели удержать ничего.
Он смотрел на неё. В глазах больше не было вопроса.
Был шок, был туман, была медленно наступающая пустота, в которой растворялись мысли, в которой исчезало сознание, в которой не оставалось ничего, кроме ощущения, что воздух становится вязким, что его грудь больше не вдыхает его так, как раньше, что тело становится чужим, неподвластным, тяжёлым.
Катя медленно подняла руку. Её голос прозвучал отчётливо.
– Это за Вадима.
Третий выстрел. Глухой, громкий, окончательный. Пуля вошла в сердце.
Тело Артёма вздрогнуло, голова дёрнулась вперёд, губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, но уже не мог. Он уже не слышал ничего, уже не чувствовал ничего – и завалился на спину.
Падение было плавным, медленным, как будто его удерживал воздух, как будто что-то не давало ему просто рухнуть, разбиться, раствориться в этой последней секунде, где ещё оставалось его дыхание, его присутствие, его взгляд, медленно затухающий, медленно превращающийся в ничего.
Катя посмотрела на него. Она не моргала. Её голос был ровным, как и прежде.
– Это за Ольгу.
Катя медленно перевела взгляд, не задерживаясь на лежащем перед ней Артёме, не фиксируя внимание на его теле, уже утратившем свою силу, не интересуясь тем, как тень смерти начала смыкаться вокруг него, как кровь, пропитывая ткань, превращала его белоснежную рубашку в алый знак его поражения. Всё это уже не имело значения, всё уже случилось, осталось позади, в прошлом, в котором он ещё существовал, но которое больше не имело к ней отношения.
Перед ней, чуть дальше сцены, в первом ряду сидел Пётр Клюев, не изменив позы, не двигаясь, не делая ни одного лишнего жеста, не демонстрируя ни растерянности, ни страха, ни даже раздражения. Он смотрел на неё с тем же выражением, с которым, вероятно, рассматривал любую внезапную новость, появившуюся в его поле зрения, с тем же вниманием, с каким взвешивал цифры в отчётах, анализировал выгоды, искал скрытые возможности, измеряя происходящее не эмоциями, а рациональными категориями.
Он не смотрел на тело своего сына, не делал попытки броситься вперёд, не вскочил с места, не выкрикнул его имя – он просто сидел, позволяя этому моменту существовать как живописному шедевру.
Катя смотрела на него, ожидая какой-то, пусть самой малой, реакции, но его лицо оставалось непроницаемым: глаза сохраняли ту же сосредоточенность, губы не шевельнулись ни в слове, ни в намёке на звук. Всё, что происходило вокруг, казалось, не касалось его, словно он наблюдал не за реальными событиями, а за чем-то, что не имело к нему отношения, чем-то, что он уже знал заранее, чем-то, что давно вписано в сценарий жизни, с которым он согласился, как соглашаются с неизбежным.
Катя подняла руку. Выстрел расколол тишину.
Звук пули, пробивающей воздух, ударяющийся о плоть, разносился по залу, вызвав волну подавленных вскриков, вздрагивающих тел, судорожных движений, которые мгновенно гасились страхом.
Пуля ударила в грудь, вошла глубоко, прорвала слои ткани, разорвала плоть, но не вызвала крика, не вызвала ни единого проявления боли, кроме едва заметного движения, когда его тело слегка отклонилось назад, словно кто-то неожиданно надавил на него, словно он вдруг ощутил что-то чуждое внутри себя, что-то, что не должно было там оказаться.
Кровь проступила тонкой линией и сразу же окрасила белизну его идеально выглаженного костюма, прорезала её, как рваный шрам, оставляя след, который уже невозможно было скрыть, невозможно было стереть, невозможно было не заметить.
Катя не отвела взгляда, пока её голос звучал ровно, спокойно, без пафоса, без театральности, без той злобы, которую, возможно, ожидали бы услышать.
– Это за Лизу.