Она шагнула ближе, и теперь между ними не оставалось пространства, не осталось той тонкой, почти невидимой границы, которая ещё недавно существовала между убийцей и жертвой, между теми, кто решает, и теми, кто подчиняется решению, между теми, кто говорит последнее слово, и теми, кто вынужден его услышать.
Её рука поднялась, без спешки, плавно, без малейшего напряжения, без тени сомнений.
Дуло револьвера коснулось его виска, ледяное, безразличное, несущее в себе не просто выстрел, а точку, заключительную, финальную, неизбежную, которая теперь принадлежала только им двоим.
Пётр Клюев, несмотря на кровь, несмотря на дыхание, превращённое в хрип, несмотря на пули, уже пробившие его тело, не отвёл взгляда, не закрыл глаз, не изменился в лице, он просто остался таким, каким был всегда, таким, каким привык видеть себя, таким, каким его запомнят все, кто сейчас наблюдает за этим, кто не может ни двинуться, ни закричать, ни вмешаться.
Катя наклонилась чуть ближе, ровно настолько, чтобы её голос прозвучал только для него, чтобы его мог услышать только он, чтобы это последнее слово не досталось никому другому.
– Это за Игоря.
Выстрел.
Громкий, окончательный, не оставляющий после себя ничего, кроме густого запаха пороха, кроме дрожащего воздуха, кроме момента, который теперь стал реальностью.
Голова Петра Клюева резко дёрнулась назад, с глухим, тяжёлым ударом врезалась в спинку кресла. Его тело, ещё мгновение назад сохранявшее силу, осанку, прямоту, больше не контролировало себя, больше не могло сопротивляться силе, больше не принадлежало самому себе.
Кровь хлынула на воротник, алыми полосами прорезая белую ткань, смешиваясь с той, что уже была, превращая идеально вычищенный костюм в бесполезный кусок материи, уже не имеющий никакого значения.
Катя не отвела взгляд, не сделала ни единого лишнего движения, не моргнула, не вдохнула глубже, а просто смотрела, просто ждала, просто позволяла этому моменту завершиться. Просто позволяла залу осознать, что всё уже свершилось.
Тишина, наступившая после выстрела, была другой, не такой, как прежде, не той, что следует за паузами в речи, не той, что сопровождает напряжение, а той, что приходит только после неизбежного. Той, что наполняет собой пространство, когда больше нечего сказать, когда больше нечего сделать, когда даже страх замолкает, понимая, что уже слишком поздно.
Глаза Петра Клюева больше не смотрели на неё. Они смотрели в пустоту. И теперь пустота смотрела на них.
Катя медленно выдохнула, позволяя воздуху выйти из лёгких плавно, без напряжения, без дрожи, без того лёгкого спазма, который иногда возникал после долгого напряжения, после момента, когда тело, наконец, получало возможность расслабиться. Её дыхание было ровным, не ускоренным, не сбитым, не тяжёлым, оно не несло в себе следов страха, следов тревоги, следов сомнений.
Она сделала глубокий вдох, медленно, почти лениво наполняя грудь воздухом, который вдруг показался густым, словно этот зал больше не мог вместить в себя столько жизни, словно он был переполнен чем-то другим, чем-то невидимым, но ощутимым, чем-то, что оставалось в этом пространстве после выстрелов, после слов, после крови, которая теперь медленно остывала на мраморном полу.
Её взгляд, всё ещё сосредоточенный на неподвижном теле Петра Клюева, не сразу переместился, словно глаза отказывались отпускать этот момент, словно сознание требовало ещё секунду, ещё мгновение, чтобы зафиксировать картину, которую больше никто никогда не увидит. Она не торопилась, не делала резких движений, не позволяла эмоциям проявляться на лице, а когда наконец медленно повернула голову, направляя взгляд вниз, то увидела то, что уже знала, то, что уже было частью этого дня, частью этой сцены, частью неё самой.
Артём лежал на спине. Его тело больше не принадлежало ему, больше не подчинялось ни одной команде, больше не хранило в себе ничего живого. Он всё ещё был красивым, всё ещё выглядел так, будто мог встать, улыбнуться, сказать что-то, что могло бы вернуть его в реальность, но лицо уже начинало терять прежнюю энергию, уже начинало превращаться в маску, в застывшую копию себя, в оболочку, из которой ушло самое важное.
Её шаги по-прежнему звучали глухо, мягко, не нарушая тишины, но теперь этот звук был единственным, что существовало в этом зале, единственным, что двигалось, единственным, что продолжало жить.
Она подошла ближе. Встала над ним.
Секунда тянулась слишком долго, слишком вязко, слишком странно, как будто время снова замедлилось, как будто кто-то решил растянуть этот момент, не давая ему закончиться сразу, не позволяя ему стать обычным завершением, не давая ей просто выстрелить и уйти.
Она смотрела в его глаза. Когда-то эти глаза смотрели на неё с интересом, с изучающей, оценивающей внимательностью, с уверенностью человека, который знал, что победил, который не сомневался в собственных решениях, который привык, что мир повинуется ему, что люди следуют его правилам, что никто никогда не сможет изменить ход его игры.