Пётр Клюев медленно наклонил голову, не сильно, едва заметно, но этого движения оказалось достаточно, чтобы показать, что он услышал, что он принял её слова, что он осознал их смысл. Он не изменился в лице, не проявил слабости, не сделал ни единого жеста, способного выдать эмоции, которые могли бы возникнуть, но не возникли, которые, возможно, когда-то в нём были, но исчезли задолго до этого дня, задолго до этой секунды.
Он не сжал губы, не поморщился, не скривился от боли, он просто продолжал сидеть, продолжал наблюдать, продолжал молчать, словно слушал не приговор, а выдержки из уже известного ему отчёта, словно ему зачитывали список потерь, с которыми он уже смирился, с которыми уже был согласен.
Катя подняла револьвер чуть выше, не торопясь, без резкости, без излишней демонстративности: она просто повторяла действие, уже выполненное, будто продолжала то, что должно было быть завершено.
Второй выстрел прозвучал глухо, тяжело: пуля вошла в живот, пробуравив плоть, вызвав новый всплеск крови, но вновь не вызвав крика, не вырвав ни единого звука, не заставив этого человека потерять свой внешний контроль.
Его грудь резко вздыбилась, спина согнулась вперёд, будто его сжало изнутри нечто невидимое, но неотвратимое, сдавило его, вытолкнув воздух из лёгких, заставив его впервые за весь этот день показать, что он чувствует. Его пальцы, до этого расслабленные, медленно сжались, руки слегка подались вперёд, но не в попытке схватиться за что-то, не в попытке защитить себя, а в каком-то инстинктивном движении, неосознанном, лишённом смысла, не имеющем продолжения.
Катя сделала шаг ближе, и её голос, ровный, спокойный, произнёс слова, которые не требовали подтверждения, которые не были вопросом, которые несли в себе лишь факт, прозвучавший громче выстрелов.
– Это за Дмитрия.
Пётр Клюев медленно наклонился вперёд. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, воздух входил в его лёгкие рывками, словно каждый вдох теперь стоил ему усилий, словно он вынужден был делать то, что раньше происходило само собой, словно каждое движение теперь требовало концентрации, которой он не хотел показывать.
Но он не сказал ни слова. Его глаза всё ещё были открыты, всё ещё смотрели на неё, всё ещё сохраняли ту глубину, ту тёмную, бездонную сосредоточенность человека, который не цепляется за жизнь, но и не принимает смерть, который уже давно привык смотреть в лицо тому, что другие стараются не видеть.
Катя смотрела в эти глаза и знала, что он поймёт всё до конца, что он услышит каждое её слово, что он запомнит этот момент так же, как она помнила его.
Катя приблизилась, не ускоряя шаг, не меняя выражения лица, не показывая ни торжества, ни злобы, ни удовлетворения, только безмолвное спокойствие человека, который делает то, что должно быть сделано. Пространство вокруг сжалось, голоса, шёпот, сдавленные вздохи гостей растворились, превратившись в далёкий шум, не имеющий значения, исчезающий в вязкой тишине, которая окутывала её, которая оставляла в этом зале только двоих – её и его.
Пётр Клюев, тяжело дыша, откинулся в кресле, но не позволил телу осесть, не позволил себе показать слабость, не дал смерти превратить его в раздавленного, сломленного человека. Его руки дрогнули, едва заметно приподнялись, и он сделал движение, которое никто не ожидал, жест, от которого по рядам прокатилась новая волна потрясения, неуверенного осознания, что в происходящем есть нечто, что выходит за пределы логики, за пределы привычных представлений о страхе, о реакции, о моменте, когда человеку остаётся лишь цепляться за последние секунды жизни.
Он хлопал.
Тихо, неровно, неуклюже, соединяя ладони не полностью, создавая больше движение, чем звук, но в этом движении было что-то пугающе осмысленное, что-то, что не укладывалось в общую картину, что-то, что делало этот жест не гротескным, а настоящим.
Он смотрел на неё.
Кровь стекала по его подбородку, алой дорожкой пробегая вдоль губ, оседая на ткани костюма, но он не вытирал её, не замечал её, не обращал на неё внимания. Он не моргнул, не изменил выражения лица, не дал ей ни единого знака, что испытывает боль, что борется с нею, что хочет что-то исправить, он просто позволил этому происходить, позволил Кате наблюдать за ним, позволил ей увидеть его таким, каким он был сейчас, таким, каким он выбрал быть перед тем, как этот день завершится.
Его губы чуть приоткрылись, и голос, слабый, хриплый, но удивительно ровный, прозвучал в пространстве между ними, наполняя тишину смыслом, которого здесь не могло быть.
– Браво, – медленно, с трудом, но без насмешки, без истерики, без иронии, скорее с ноткой признания, с оттенком чего-то, что могло бы быть уважением, если бы в нём осталось хоть что-то человеческое, выходящее за пределы холодного расчёта.
Его губы дрогнули, лёгкая судорога пробежала по лицу, но он всё же выдавил последнее слово, оставив его в этом воздухе, оставив его Кате, сделав его таким же неизменным, как всё, что она уже сказала, как всё, что она уже сделала.
– Брависсимо.
Катя не ответила.