Теперь в этих глазах не было ничего. Потухшие, остекленевшие, потерявшие выражение, они смотрели в потолок, в холодные искры хрустальной люстры, в бесконечность, в пустоту, в которую он теперь принадлежал.
Катя склонилась чуть ниже. Её голос прозвучал ровно, без напряжения, без надрыва, без ненужного театрального эффекта.
– А это… за Анну.
Она подняла руку. Плавно, размеренно, не делая резких движений, не позволяя даже малейшей нервозности отразиться в этом жесте.
Контрольный выстрел в лоб. Громкий хлопок, ударивший в стены, отразившийся от мраморного пола, разбивший последнюю грань между прошлым и настоящим, рассеявшийся в воздухе, как эхо последней точки.
Голова Артёма дёрнулась назад, но тело больше не среагировало, больше не было способно на движение, больше не могло защититься.
Тишина. Ещё гуще, чем прежде. Тяжёлая, удушающая, липкая, превращённая в нечто осязаемое, в нечто, что теперь стало частью этого зала, этого дня, этой истории, которая закончилась именно так, как должна была закончиться.
Катя выпрямилась. Она больше не смотрела на него.
Тишина, повисшая в зале после последнего выстрела, разорвалась, словно туго натянутая струна, и взрыв паники захлестнул всё пространство, разметав людей по углам, вырвав их из оцепенения, смешав в одну хаотичную, безликую массу страха. Воздух наполнился рваными вскриками, захлёбывающимися словами, лязгом отодвигаемых кресел, шуршанием тканей, звоном падающих бокалов, сползающих со столов.
Люди метались в попытке сбежать, отстраниться, избежать последствий, закрыться, спрятаться, спастись, но страх, заполнивший пространство, лишал их способности думать, превращая их в бегущие, сбивающиеся друг о друга тени, в жертв хаоса, созданного ими самими.
Охранники, слишком долго выжидавшие, слишком медленно реагировавшие, слишком поздно осознавшие, что ситуация уже вышла из-под контроля, рванулись вперёд, но теперь их движения были не слаженными, не уверенными, и не властными, а исполненными неуверенности, обречённости, запоздалой попытки исправить то, что уже невозможно было изменить.
Катя не делала попыток уйти, не поднимала рук, не показывала ни намерения сопротивляться, ни желания скрыться, ни попытки осознать, что её ждёт дальше. Она просто стояла в центре зала, в центре разорванного пространства, в центре момента, который теперь принадлежал только ей.
Револьвер выпал из её руки, коснулся мраморного пола, звякнул, но она даже не посмотрела вниз. Не сделала движения, чтобы вернуть его в ладонь, потому что теперь он был ей не нужен, потому что его роль в этом спектакле завершилась. Потому что он больше ничего не значил.
Рывок был резким и грубым, не оставляющим ни шанса сохранить равновесие. Её плечо дёрнулось, когда чья-то рука с силой сжала его, развернула, бросила вниз, лишая опоры, заставляя столкнуться с мрамором, с холодной, гладкой, равнодушной поверхностью, которая теперь была единственным, что её удерживало в этой жизни. Второй человек схватил её за волосы, дёрнул голову назад, вынуждая её смотреть вверх, вынуждая выгнуться, заставляя её ощутить давление на спину, на рёбра, на руки, которые прижали к полу.
Камеры ловили каждую деталь, вспышки освещали её лицо, подчёркивали выражение, которое теперь уже невозможно было изменить, которое теперь осталось в истории, которое теперь станет тем, что запомнят люди. Фотографы, заворожённые моментом, ловили каждую эмоцию, каждый оттенок света, каждый поворот её головы, каждую прядь волос, рассыпавшуюся по её плечам, кровь, запёкшуюся на её платье, пальцы, которые больше не сжимали оружие, больше не обладали властью.
Журналисты, толкая друг друга, кричали в камеры, стараясь первыми сказать эти слова, первыми донести до мира, первыми сообщить то, что уже стало не просто трагедией, а сенсацией.
– Невеста застрелила жениха и его отца прямо на свадьбе!
Эти слова уже невозможно было остановить, невозможно было сделать так, чтобы они не прозвучали, чтобы их не услышали миллионы людей, не увидели на экранах. Чтобы они не стали заголовками, разнесёнными по всему миру.
Катя не реагировала. Не переводила взгляда на журналистов, не моргала, не вздрагивала от вспышек. Не показывала ни единого признака того, что ей важно, как её теперь назовут, что ей важно, что теперь о ней скажут, какой будет следующая фраза, следующая реакция, следующий шаг.
Она смотрела вверх, в потолок, в отражения хрустальных люстр, в свет, который дробился на тысячи искр, в ту точку, в которую до неё смотрел Артём, в которую до неё смотрел его отец, в которую теперь смотрела она.
Губы её дрогнули, но не раскрылись, голос не прорвался в этот мир, не стал частью этого зала, не был предназначен никому из тех, кто находился рядом.
– Эксперимент завершён, – прошептала она.