Маслянистые чёрные глаза. Круглая дырка рта. Множество выпуклостей; возможно, какие-то из них - уши, нос... Голова - а где туловище?..
В траве, под головой, что-то желтело, но что-то совсем маленькое, вряд ли это могло быть телом, руками, ногами... Какая-то совсем другая форма жизни. Одна-только-головастая.
Бердникову почему-то совершенно не хотелось гадать, кто это. Зачем гадать, всё равно не угадает. Не хотелось и идти "куда-то за кем-то" - этот "кто-то" ведь тоже не угадает, а будет как в кино: заберут, запрячут в какой-нибудь ангар, и один офицер будет воевать с другим, расколоть эту голову или распилить... Ну нет. Пусть живёт. Ведь она живёт, это видно... И дала возможность жить ему, Николаю Алексеевичу. Как бы там ни было, но это его путешествие, полёт, "водопад" сияющей синевы - всё это было в ней, в голове. И всё это спасло его. Вытащило. У Николая Алексеевича даже "послеощущений" не было (так он называл глухое нытьё, дискомфорт за грудиной после серьёзных приступов)...
Бердников не знает, сколько он так просидел (то казалось, что совсем недолго, то долго, да ещё как) - пока не заметил, что существо, голова едва-едва подрагивает, и это было скорее дрожание цвета, чем формы, жёлтое дрожало зелёным - или наоборот... Нет, просто смотреть было недостаточно! Такое надо было смотреть с кистью (да всё, всякое надо смотреть с кистью, а это - тем более!).
Николай Алексеевич слез со скамейки, направляясь за этюдником и сумкой...
Как всё-таки зависит время и расстояние от самочувствия: вернулся он через какие-то секунды... Но за эти секунды что-то произошло. Существо изменилось. И это изменение сразу не понравилось Николаю Алексеевичу...
Ну да - голова попросту исчезала! Таяла, как намокшая акварель!
Бердников кинулся к ней, как кинулся бы к акварели - и наткнулся на невидимую преграду.
- Это ещё что... - пробормотал он, медленно проводя ладонью по незримому куполу. Но тут же встрепенулся, быстро раскрыл этюдник и принялся лихорадочно зарисовывать то, что ещё не исчезло ("Вот это импрессионизм так импрессионизм. Когда натура ускользает в самом прямом смысле!").
Выходило - как будто - чёрт-те что. Подмалёвок, эскиз, мазня. Всё неправильно! И всё-таки это была какая-то правильная неправильность. Главное-то она передавала. То, что эта голова, это существо - совсем другое. Относительно всего на свете. Всё на свете - одно, а это - совсем-совсем другое...
Ничего подобного у Бердникова никогда ещё не получалось. Жаль, ах как было жаль, что существо не видит!
