Митрополит недовольно поморщился, но промолчал. Марина догадалась, что сам он наверняка употребил бы другие слова, более обтекаемые и менее точные по смыслу, но благозвучные. Однако и не подумала исправиться. Она осуждала церковь за то, что та старается не называть вещи своими именами, одевая на них своего рода вуаль. Поэтому на церковном языке ягненок – это агнец, монах – инок, монастырь – скит, а все, что доставляет человеку плотскую радость – это соблазн. Этакий завуалированный смертный грех. Но впасть в грех – это одно, а соблазниться – совсем другое. Кара за грех – адские муки, а соблазн карается епитимьей, исполнив которую наказанный возвращается в лоно церкви. Как говорится, не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься. Был во всем этом привкус лицемерия, которое Марина на дух не выносила. И если уж митрополит желает лицемерить, то пусть, по крайней мере, не вовлекает ее в это, думала она. Маленькое зло, если ему не противостоять, будет разрастаться, как раковая опухоль. И со временем обязательно превратится в большое зло. Конфуций был прав.
Напряженное молчание нарушил приход епископа Феодорита. Это был сухощавый, среднего роста мужчина с обширными залысинами на голове и редкой, но длинной бородкой, придающей ему чрезвычайно благообразный вид. А еще ему очень шла ряса, в отличие от многих служителей церкви. Марина подозревала, что именно благодаря своей бороде и умению носить рясу он и сумел сделать карьеру в епархии.
Она знала епископа Феодорита еще с тех времен, когда его звали Михаилом, и он даже не помышлял о церкви. Они учились в одной школе, он на класс старше. Учился он неважно, поэтому по окончании школы поступил в местный педагогический институт, куда принимали всех лиц мужского пола почти без экзаменов, чтобы хотя бы слегка разбавить бабье царство. Но быть учителем в школе он не хотел, поскольку это была малооплачиваемая и слишком нервная работа, поэтому по окончании института пошел работать в районную газету. Однажды, накануне какого-то религиозного праздника, ему поручили взять интервью у митрополита. Так он познакомился с владыкой Филаретом и сумел вызвать у него симпатию. Очень быстро Михаил понял, что церковь – хлебное место, где можно жить припеваючи, если научиться скрывать свои истинные мысли и проявлять подобострастие ко всем без исключения священнослужителям рангом выше. И он стал очень набожен. А затем попросил митрополита благословить его на послушание в одном из православных приходов. Начал с низов, но очень скоро, заручившись поддержкой владыки, пошел семимильными шагами вверх по карьерной лестнице. Заочно закончил духовную семинарию, потом так же – академию. Владыка Филарет долго благоволил ему. А в один прекрасный день епископ Феодорит решил, что старику пора на покой и начал интриговать против него. Он был прирожденным Макиавелли. Марина знала, что именно он посеял смуту в рядах местного духовенства, когда владыка потребовал от них сдать загранпаспорта. И, благодаря своим связям в газетах и на телевидении, сумел сделать этот скандал достоянием общественности. Епископ Феодорит рассчитывал, что патриарх сместит митрополита, испортившего свою безупречную прежде репутацию смутой в епархии. И задуманное ему удалось, правда, не сразу.
Однако воспользоваться плодами своей победы епископ не сумел. Видимо, там, где все решают, его не сочли достойным занять столь высокий пост. Вышло только хуже – из пользующегося почти неограниченной властью в епархии человека он превратился в разменную фигуру, поскольку у нового митрополита были свои любимчики, претендующие на эту должность. Епископ начал опасаться, что его могут перевести в другую епархию, едва ли с повышением, но намного более удаленную от Москвы и благ цивилизации. Этот постоянный страх отразился на его здоровье и внешности. За несколько недель у него испортился цвет лица, приняв желчный оттенок, заметно прибавилось седины в бороде, и даже ряса обвисла, лишив фигуру былой элегантности.
Марина даже не сразу его узнала, настолько епископ Феодорит изменился внешне после их последней встречи. Прежними остались только маленькие бегающие глазки встревоженной мыши, которые она помнила еще со школы. Зная за собой этот недостаток, он, уже перейдя на работу в районной газете, начал носить очки, несмотря на то, что у него было хорошее зрение.
