– Нет, – сказал Андрей Степанович. – Я счел это за комплимент. Правда, в ваших устах он кажется весьма сомнительным. Но это потому, что вы просто не понимаете Гамлета.
Марина не могла понять, шутит ее собеседник или нет. Лицо его, которое она видела в зеркало над приборной доской, было серьезным, но стекла очков, как ей казалось, насмешливо поблескивали. Ей и самой ситуация казалась несколько комичной. Вести спор о Шекспире с бывшим взломщиком сейфов! Быть может, таким способом он старается произвести на нее впечатление? Ох, уж эти современные мужчины! Нет, чтобы подойти, грубо обнять, не спрашивая разрешения, и поцеловать так, чтобы стало больно и сладко одновременно…
Это были запретные мысли, которые она обычно гнала от себя прочь, допуская иногда только по ночам, когда мучилась от бессонницы, и Марина разозлилась на себя, а заодно и на своего собеседника.
– А что его понимать? – почти грубо возразила она. – Вечно рефлексирует и хнычет, как баба. Таких мужчин сейчас пруд пруди. Надеюсь, вы не из их числа?
Андрей Степанович ничего не ответил, а только спросил, давая понять, что не намерен продолжать разговор:
– Мы скоро приедем?
Всю оставшуюся часть пути они проехали молча.
Квартира, в которой в одиночестве несколько последних лет жила Наталья, занимала весь верхний этаж старинного особняка. Лифта не было. Они долго поднимались по гулкой мраморной лестнице с медными, покрытыми позолотой, коваными перилами. Дверь открыла сама хозяйка. На Наталье было черное платье, но, видимо, чтобы скрыть следы бессонной ночи, она нанесла слишком яркий макияж, превративший ее в раскрашенную фарфоровую куклу. И стала походить на Барби в трауре. «Или на плохую актрису, бездарно играющую роль безутешной вдовы», – подумала Марина. Она едва удержалась от того, чтобы дать Наталье совет найти в своем гардеробе не только траурное платье, но и вуаль. Это было бы слишком жестоко. Насколько Марина могла догадываться, молодая женщина искренне скорбела по своему мужу и той праздной жизни, которую вела при нем.
Увидев подругу, Наталья радостно вскрикнула, и, схватив ее за руку, почти перетащила через порог. Андрей Степанович, не дожидаясь приглашения, вошел следом и тихо закрыл за собой дверь.
– Наконец-то! Это твой специалист по сейфам? Знаешь, еще немного, и меня бы растерзали. Почему так долго? Идите за мной!
Наталья говорила и спрашивала одновременно, не дожидаясь ответов. И так же стремительно она повернулась и повела их через анфиладу комнат, обставленных солидной дорогой мебелью.
Кабинет, в котором висел портрет, находился в глубине квартиры. Это была большая комната с очень высокими потолками, каких уже нет в современных домах. Она напомнила Марине библиотеку Николая II, которую она видела в Эрмитаже. Узкая лестница из полированного темного дуба вела под потолок, где вторым ярусом разместились книжные шкафы, полные книг в позолоченных переплетах. Казалось, их никто и никогда не брал в руки и уж тем более не раскрывал, чтобы прочесть. Внизу стояли письменный стол, несколько мягких стульев и кресел, на стенах висели картины в массивных золотых рамах. Было так же уютно, как в Эрмитаже или любом другом музее. Но и без подсказки можно было понять, что хозяин этого кабинета при жизни был очень богатым человеком, не имеющим привычки скупиться.
Портрет, на котором он был запечатлен, только подтверждал это. На холсте был изображен уже немолодой человек с властным лицом, которому художник попытался придать мудрость и снисходительность, и ему это почти удалось. Мешали только глаза, смотревшие из-под лохматых нависших бровей подозрительно и надменно. Они противоречили образу. Человек с такими глазами не мог быть милосерден и снисходителен даже к своим близким, подумала Марина. Скорее, он подозревал их во всех смертных грехах, и отравлял им жизнь, как только мог. А, значит, он не был и мудрым. Портить жизнь окружающим тебя людям – все равно, что плевать против ветра. Твоя же собственная ненависть вернется к тебе бумерангом и поразит наверняка. Марина не знала, но почему-то была уверена, что покойный муж Натальи умер в страшных муках, словно уже при жизни корчился в адском пламени.
Напротив изображенного на портрете человека, на стульях, словно озябшие на морозе воробьи на ветках, сидели его дети. Их было двое – мужчина лет пятидесяти и женщина чуть старше его, если судить по ее виду. Одеты они были очень солидно, но немного старомодно, и выглядели поразительно похожими на своего отца. Те же властные лица и крохотные, цепкие глаза под густыми бровями. Никто бы не мог усомниться в их родстве с покойным мужем Натальи, на которую они смотрели с нескрываемым презрением и озлобленностью. Она была чужой им и чуждой по духу и воспитанию, не говоря уже о возрасте. Она могла быть их дочерью, и если бы не старческая прихоть отца, они не пустили бы такую женщину даже на порог своего жилища.
