– Привлекайте, если назвать полицейского Цицероном – это значит оскорбить его, – не скрывая презрения, сказала Марина. Полицейский все больше казался ей глупым и напыщенным болваном. – Прошу меня извинить. Кстати, упомянув о Карфагене, я не призывала к уличным беспорядкам, прошу внести это в протокол. Это просто исторический факт.
– Так вы будете отвечать на мой вопрос? – спросил Артем Иваненко, едва скрывая раздражение. – Или продолжим шутить?
– А какой был вопрос? – поинтересовалась Марина, решив, что нет смысла злиться или обижаться на дурака. Все равно выйдет себе дороже. – Извините, я забыла.
– Назовите свое имя, отчество и фамилию, – повторил полицейский, снова беря авторучку.
– Марина Львовна Тукова, – ответила она.
Он записал, потом спросил:
– Дата вашего рождения?
Марина испытала сильное желание возмутиться, но передумала. В конце концов, не все ли ей равно, если эта пародия на мужчину узнает ее истинный возраст. Она сказала. После этого Марине пришлось ответить еще на множество вопросов, которые, как ей казалось, не имели никакого отношения к делу. Наконец был задан главный вопрос, она поняла это по изменившемуся тону полицейского. Он стал заинтересованным и каким-то склизким, вызвав у нее отвращение.
– Что происходило в мастерской в течение того времени, когда вы там находились?
В ответ на ее недоуменный взгляд Артем Иваненко пояснил:
– Прошу вспомнить со всеми подробностями все, что вы делали и говорили. И что делал и говорил Сергей Михайлович Колокольцев.
Она рассказала, упустив только эпизод с рисунками. И, как следствие, последовавшую затем ссору.
– То есть вы расстались мирно, по-хорошему? – равнодушно спросил Артем Иваненко. – Как старые добрые друзья?
– Разумеется, – подтвердила Марина. И по внезапно ставшему радостным лицу полицейского поняла, что совершила ошибку.
– А вот свидетель говорит, что вы выбежали из мастерской в сильном волнении и потом бежали по лестнице с таким видом, словно за вами гналась стая бродячих собак, – сказал Артем Иваненко, продолжая писать. Внезапно он поднял голову от стола и словно пронзил ее взглядом. – Что вы на это скажете? Это похоже на расставание старых добрых друзей?
– А кто этот свидетель? – спросила Марина, не зная, что ответить. Удар был нанесен неожиданно, и она растерялась. – Я никого не встретила на лестнице.
– А это не важно, – усмехнулся Артем Иваненко. – У стен, как известно, есть уши, а у дверей – дверные глазки. Когда придет время, я познакомлю вас с этим человеком на очной ставке, если понадобится. Но, надеюсь, этого не потребуется, если вы не будете отрицать факт вашей ссоры с жертвой перед тем, как вы покинули мастерскую.
– Да, мы поспорили…, – замялась Марина, подыскивая обтекаемую формулировку. Наконец нашла. – О некоторых рисунках Сергея Михайловича. Они мне не понравились. Я высказала это и, к сожалению, не совладала со своими эмоциями. Что вы хотите от женщины?
– Как от женщины я от вас ничего не хочу, – ехидно усмехнулся Артем Иваненко, доказав сразу две вещи: что он не так глуп, как Марина о нем думала, и что он мстителен. – Единственное, что мне от вас надо – это чтобы вы говорили правду, ничего не утаивая. Поверьте, это в ваших собственных интересах.
– Я ничего не утаиваю, – запротестовала Марина.
– Тогда почему вы попытались скрыть факт вашей ссоры с жертвой? – быстро спросил полицейский, сверля ее взглядом.
Марина замешкалась с ответом. Она не знала, что сказать. И ей было неприятно, что полицейский называет старого художника жертвой, словно вместе с жизнью тот потерял и право на свое имя. Слово «жертва» резало ей слух и сбивало с мысли. Она все еще не могла до конца поверить, что Сергей Колокольцев умер. Только это позволяло ей не впасть в отчаяние. Но она чувствовала, что надолго ее показной выдержки не хватит. И все это может закончиться грандиозной истерикой.
– Я ничего не пыталась скрыть, – повторила она. И спросила: – Можно мне уже идти? Я чувствую себя очень плохо.
Артем Иваненко помолчал, словно обдумывая ее слова. При этом он не сводил с нее глаз. Но, видимо, ему ничего не пришло на ум, и он ничего не заметил в ее лице, что позволило бы продолжать беседу.
– На первый раз достаточно, – с нескрываемым сожалением сказал он. И внушительно добавил: – Если у меня возникнут новые вопросы, я вызову вас.
– Как хотите, – равнодушно ответила Марина. – Я все рассказала, что знала. Вы только потеряете время.
– А вот об этом судить мне, а не вам, – строго заявил полицейский. Пододвинул к ней лист бумаги, исписанный мелким и плохим почерком. – Прочитайте и распишитесь.
Марина расписалась, не читая. Буквы расплывались у нее перед глазами, она почти ничего не видела.
– Я могу идти?
– Можете, – разрешил Артем Иваненко. – Только никуда не уезжайте из города в ближайшее время. Или сообщите мне, прежде чем решите уехать.
Марина ничего не сказала в ответ и даже не поинтересовалась, почему ее ограничивают в передвижении. Все равно она никуда не собиралась.
Она уже почти дошла до двери, когда ей в голову пришла одна мысль.
