Но потом Марина устыдилась того, что огульно обвинила Наталью в преступлении, ничего, в сущности, не зная. Ей вспомнилась печально известная фраза: «Я Пастернака не читал, но осуждаю», по поводу которой она сама когда-то презрительно смеялась, считая ее символом и пережитком прошлых, страшных времен. Но чем она в эту минуту была лучше того безымянного подлеца, который произнес ту фразу? Или Артема Иваненко, которого еще недавно принимала за ничтожество, а сейчас вдруг поверила ему, как оракулу?
– Не дождетесь, – сказала Марина неизвестно кому. Прозвучало это вяло и неубедительно, но после этого она почувствовала себя в ладу с собственной совестью, а этого было пока достаточно.
«Ко всем бедам мне не хватало только начать презирать себя, – подумала она. – Это могло стать той соломинкой, которая сломала спину верблюду в восточной притче. Остается только радоваться, что я не верблюд. Или правильнее было бы сказать верблюдица?».
Какое-то время она размышляла над этим. Потом ей надоело.
Было тоскливо и скучно. Когда Марине показалось, что прошло уже не меньше часа, она взглянула на часы, висевшие над дежурной частью, и увидела, что минуло всего двенадцать минут. И тогда, чтобы развлечь себя и скоротать время, она начала наблюдать через решетку за тем, что происходит в отделении.
Люди, по большей части в форме, входили и выходили, сновали по коридору, разговаривали или молчали. Вид у них был то серьезный, то веселый, а иногда хмурый или даже понурый. Некоторые шли в сопровождении полицейских, но выглядели тоже по-разному. Это была жизнь, прежде незнакомая Марине, и она кипела и бурлила, несмотря на свою внешнюю убогость и ограниченность.
Вдруг Марине пришло на ум, что жить можно и в тюрьме, только по другим, особым правилам, которые, без сомнения, ей не понравились бы. Она привыкла к свободе, как внутренней, так и внешней, и любые ограничения были для нее мучительны. Она не представляла, как можно просидеть в тюрьме, а того хуже в одиночной камере, много лет. Где-то и когда-то она слышала, что в случае некоторых особо тяжких преступлений суд в России может приговорить человека к 35 годам лишения свободы, а в Америке даже пожизненно. И сейчас подумала, что лучше смертная казнь, чем подобное существование, как ни страшна смерть.
Поймав себя на этой мысли, Марина поразилась: «О чем я только думаю?». Но вскоре пришла к выводу, что в таком месте, где она оказалась, трудно думать о чем-то другом. Вот размышления об искусстве здесь явно были бы неуместны и действительно могли показаться странными.
Внезапно ее внимание привлек мужчина, показавшийся ей знакомым. Он шел по коридору в сопровождении конвоира, понуро сутулясь, поэтому она не сразу узнала его со спины. Но когда он на мгновение оглянулся, перед тем как войти в дверь в дальнем конце коридора, сомнения исчезли.
– Айвон! – громко закричала Марина, а затем, не сдержав эмоций, вскочила со скамейки и бросилась к решетке, обхватила ее руками и снова крикнула: – Айвон, это я!
Но молодой мужчина не услышал ее или сделал вид, что не услышал. Быть может, ей только показалось, что он вздрогнул, когда она закричала. Не исключено, что это был не Айвон, и ей просто почудилось. В самом деле, что ему здесь делать? И этого мужчину сопровождал полицейский, словно конвоируя его. А уж это точно было невозможно. Айвон, в отличие от нее, слишком умен, чтобы вляпаться в какую-нибудь неприятную историю с криминальным душком.
«Кажется, я схожу с ума», – с отчаянием подумала Марина. – «Не прошло и получаса, как я в полиции, а у меня уже начались галлюцинации».
Она не заметила, как к ней подошел дежурный. Увидела его, только когда он встал по ту сторону решетки напротив нее, заслонив коридор и дверь, за которой скрылся мужчина, похожий на Айвона.
– Здесь нельзя кричать, Марина Львовна, – сказал он совсем не строго. – Не положено.
– Извините, – ответила Марина. Если бы она могла, то заплакала бы сейчас от обиды и разочарования. Машинально спросила: – А вы разве меня знаете?
– А как же, – взгляд полицейского неожиданно подобрел. – Моя дочка занимается в вашем театре танцами вот уже три года. Настя Кривоносенко. Может, помните такую?
– Извините, – еще раз повторила она, но уже другим тоном, с сожалением. – Не припомню.
– Это и не удивительно, – заметил ее собеседник без обиды. – Сколько их у вас!
Полицейский помолчал, но, видимо, разговор о дочери доставлял ему удовольствие, и он продолжил:
– Настя вами восхищается. Все уши нам с женой прожужжала, дома только о вас и говорит. Мол, вы самая лучшая танцовщица в мире. И она хочет быть похожей на вас, когда вырастет.
Марина едва заметно улыбнулась.
– Вы только не рассказывайте ей, – она замялась, не зная, как сказать. – Об этой клетке и вообще. Еще разочаруется.
– Да что вы, ни за что на свете, – успокоил ее полицейский. И, помолчав, осторожно произнес: – А вы в самом деле…?
Марина поняла, о чем он хотел ее спросить, и нахмурилась.
