По лицу и речам Феофании было понятно, что Киев-град произвёл на неё благоприятное впечатление. Не меньшее восхищение вызвало у Феофании общение с великим князем, который свободно общается не только на греческом языке, но и по-немецки, и по-французски, и на половецком наречии.
Феофания была просто поражена огромным количеством книг в библиотеке Всеволода Ярославича. По её мнению, даже в Царьграде, во дворце василевса, книг гораздо меньше, чем у киевского князя.
– Всеволод Ярославич необычайно начитанный человек, – делилась впечатлениями от встречи с ним Феофания. – Он так много знает! Мудрость веков, почерпнутая им из книг, уместно и колоритно вплетается в его речь при разговоре.
– Представляю, сколь глупым и грубым кажусь тебе я, имеющий всего три сундука с книгами, – произнёс Олег с язвинкой в голосе. – Ты прости меня, лада моя, что я не разумею по-французски и по-английски.
– Я вовсе не осуждаю тебя за это, свет мой. – Феофания не обратила внимания на язвительность Олега. – Мне ведомо, что ты прежде всего воин, в отличие от своего дяди…
Эти слова Феофании лишь рассердили Олега.
– Ах, вот как! – воскликнул он. – Стало быть, я всего лишь воин, а мой дядя – прирождённый правитель. Ему, выходит, княжеская шапка к лицу, а для меня и шлем сгодится. Благодарю за откровенность, супруга! Вижу, не зря ты съездила в Киев. Опутал тебя Всеволод Ярославич своими умными словесами!
– Ну, не сердись, Олег, – сказала Феофания. – Всеволод Ярославич мудрее тебя и старше возрастом. С годами и ты обретёшь мудрость. Всему своё время.
– Это тоже тебе мой дядюшка наговорил? – обронил Олег, хмуро взглянув на жену.
– Нет, это моё мнение, – ответила Феофания. – Признаюсь, поначалу в душе я была настроена враждебно ко Всеволоду Ярославичу, памятуя твои прошлые скитания, Олег. Но после бесед со Всеволодом Ярославичем моя неприязнь к нему исчезла. Ведь в вашей с ним былой вражде был более повинен Изяслав Ярославич. Разве не так?
– Нет, не так! – огрызнулся Олег. – В ту пору дядья мои одинаково были настроены против меня. Негоже Всеволоду Ярославичу чернить покойного ныне Изяслава Ярославича и обелять себя, как эдакого миротворца! Я отлично помню, как дядья стояли против меня в сече у Нежатиной Нивы.
– Незачем ворошить прошлое, – мягко проговорила Феофания. – Ныне Всеволод Ярославич дорожит дружбой с тобой, муж мой.
– Я теперь в силе, потому и в чести у Всеволода Ярославича! – со злой усмешкой бросил Олег.
Ни Феофания, ни Олег не догадывались о том, что трещинка, возникшая между ними после этой беседы, в скором времени превратится в пропасть.
Олег был раздражён тем, что Феофания при встрече со Всеволодом Ярославичем так и не заговорила с ним о Чернигове. Уже подошло время передачи Чернигова под власть Олега, но великий князь не спешит это делать. Родив столь долгожданного сына, Феофания решила назвать его Всеволодом. Олег остался недоволен выбором жены имени для сына, но переубедить Феофанию он так и не смог.
В их супружестве с самого начала чувствовалось некоторое преобладание Феофании, которая всегда умела настоять на своём. Ослеплённый любовью к жене, Олег поначалу охотно уступал ей во всём. Но на этот раз, уступая, Олег поставил Феофании непременное условие, что следующий их сын будет назван Романом, в честь его безвременно погибшего брата. Феофания согласилась с условием супруга.
Тем временем череда смертей, случившаяся в Польше, свела на нет все усилия русских князей, попытавшихся укрепить своё влияние на Пястов. Всего через полгода после смерти Вышеславы были отравлены на пиру Мешко и его русская жена Евдокия. Наследником польского князя был объявлен малолетний Болеслав, рождённый Владиславу Герману его первой женой, дочерью чешского князя Вратислава. Теперь на все решения Владислава Германа оказывали влияние немцы, приехавшие в Польшу вместе с его новой женой, сестрой германского короля.
Святополк Изяславич потребовал от Всеволода Ярославича нового вторжения в Польшу, дабы наказать тех польских вельмож, которые с оглядкой на Германию осмелились отравить Мешко и Евдокию.
Всеволод Ярославич между тем настолько увяз в распрях с Ростиславичами, продолжавшими покушаться на Волынские земли, что и слышать не хотел о новом вторжении в Польшу. Отвечая отказом Святополку на его требование, Всеволод Ярославич утверждал, что поляков за их подлость накажут поморяне, которые опять обнажили на них мечи. Дела у Владислава Германа стали столь плохи, что он, по слухам, собирался со всем своим княжеским двором бежать в Германию.
«Ежели не Бог, так Сатана ныне мстит полякам мечами язычников, – написал в письме Святополку Всеволод Ярославич. – Чаю, скоро вновь узреем в Киеве польских послов с их сладкими речами и низкими поклонами, но на сей раз ляхи не дождутся нашей помощи. Об убиенной же ядом сестре твоей я велел отслужить панихиду в Десятинной церкви. Крепись, сын мой, ибо сказано в Священном Писании: „Через страдания плотские и душевные укрепляет нас Господь в нашей вере!“»
