В магазинах я особое внимание уделяла отделам, где продавались товары для будущих мам и для младенцев. Сколько всего эти капиталисты напридумывали! Все на благо человека! Даже — совсем еще крохотного, едва появившегося на свет…
Впрочем, я прожила в Кракове всего-то полторы недели.
А потом наступило Рождество.
Рождественская ночь, которую так ждал Веник!
А потом должен был наступить новый 1997 год.
А потом — день рождения Веника: 14 января ему исполнилось бы девятнадцать лет!
Ужасно…
Голубую звезду с духами «Ангел» я решила подарить Юзефу. Потому что так и не выбрала для него подарок. Я понадеялась, что он оценит мой вкус и не обратит внимание на то, что эти духи все-таки женские! Тем более, что теперь модно мужчинам пользоваться женскими ароматами, а многие духи и туалетные воды выпускают сразу и для мужчин, и для женщин!
В Рождественскую ночь шел снег…
И мне было очень грустно. Так уж вышло, что впервые свое одиночество в Кракове я ощутила именно в Рождественскую ночь, когда в доме Юзефа собралось множество людей — знакомые Юзефа и ни одного моего знакомого! — в гостиной горел камин и сияла огромная, до потолка елка, увешанная по европейской моде одинаковой величины стеклянными золотыми шариками и гирляндами лампочек в виде свечей. Под елкой была навалена груда подарков в обертках из блестящей бумаги…
Ох, бедный Веник! Не дожил ты… Всего пару недель не дожил!
Как обидно! Гости веселились очень бурно, плясали вокруг елки: какой-то веселый национальный танец, сопровождаемый выкриками и прыжками. Может быть даже «краковяк» — а что еще можно танцевать в Кракове в рождественскую ночь? — я не знаю, как танцуют «краковяк» и чем он отличается, допустим, от так же польских национальных «мазурки» и «полонеза». Среди гостей ( так же, как и на улицах Кракова, только в еще большей концентрации ) было много восхитительно — возмутительно! — красивых женщин, в роскошных вечерних платьях, с обнаженными плечами. Они все ластились к Юзефу, как грациозные юные кошки, а я рядом с ними выглядела этакой неуклюжей серой уточкой, тем более, что и выглядела я в ту ночь плохо, несмотря на макияж. Женщины ластились к Юзефу, и он даже приобнял двоих — совсем юных, лет семнадцати, блондинку и рыжую — их фотографировали вместе, девушки смеялись, Юзеф снисходительно улыбался… В столовой был накрыт стол. Блюда подавались только польские национальные: польский красный борщ с ушками, карп по-польски под серым соусом, отварной судак по-польски, старопольские праздничные пряники, польский маковник — кажется, эти поляки с ума сошли от своей вновь обретенной независимости! И даже Юзеф! Даже Юзеф, родившийся и всю жизнь проживший в России! Юзеф, конечно, представлял меня — гостям, а гостей — мне, но я не могла запомнить столько новых лиц ( кажется, человек тридцать собралось! ), а из них — никто не интересовался мною! Я была здесь чужая… И я была одинока… Чудовищно одинока!
Ольга была «царицей бала», ходила важная, в новом сливочно-белом кисейном платье, все наперебой ласкали ее, заигрывали с ней, совали конфеты — единственная внучка хозяина дома! Сколько молодых актрисок, мечтающих получить роль в фильме Юзефа, надеялись пробиться к его сердцу, завоевав симпатию Ольги! И мне все казалось, что они с насмешкой поглядывают на меня, неловкую, с опухшими ногами, с мешками под глазами, убого — по их понятиям! — одетую в свои еще московские тряпки… Оказывается, то, что у нас в Москве — дорого и роскошно, у них в Кракове — дешевый ширпотреб! А Андрей был не настолько богат, чтобы одевать меня в вещи от Диора и Шанель!
Я ушла из гостиной за двадцать минут до пика праздника: в полночь над Вифлиемом засияет звезда-вестница, и во всех костелах Кракова забьют в колокола и вознесется к небесам благодарственный хорал — «Благословенна ты, Мария!»
Я решила пережить этот священный миг в одиночестве… И укрылась в той единственной комнате, в которую уж точно не ворвется ни один, даже самый наглый гость, и в которой меня вряд ли надумают искать ( если вообще хоть кто-нибудь заметит мое отсутствие и захочет меня вернуть! Очень сомневаюсь, чтобы кому-то здесь я понадобилась… ) — в святая святых дома, в кабинете Юзефа.
Я никогда не входила сюда.
Только заглянула один раз украдкой…
Мягкий ковер на полу, огромный письменный стол у окна, левая стена занята стеллажами с книгами, а на правой стене, над старинным кожаным диваном — фотографии Ланы! Маленькие и большие, любительские и художественные, Лана-младенец на руках матери и Лана-женщина с Ольгой на руках…
Ни одной фотографии Веника.
За все эти полторы недели в Кракове, Юзеф ни разу даже не вспомнил о нем!
Наверное, боялся бередить еще живую рану…
Свет я не решилась включить, чтобы не обозначить своего присутствия здесь. Мне было достаточно серебристого света уличного фонаря, тем более, что фонарь находился прямо перед окном!
Я обошла кабинет, потрогала корешки книг…
Ни одной — на русском языке!
