Растерялась я ужасно. Даже хуже, чем в случае с Веником. Потому что Веник явился ко мне днем. А сейчас была глубокая ночь…
— Вы — Анастасия? Вы мне звонили? Я прилетел сегодня в полдень из Кракова. Приехал в квартиру сына. Нашел записку от него — Вениамин просил меня приехать сюда и дожидаться здесь. Я пробовал вам дозвониться, но у вас занять уже несколько часов…
Конечно, нехорошо держать гостя под дверью, но я сбегала на кухню и проверила телефон.
Трубка действительно неплотно лежала! Вот ведь холера!
А если Андрей тоже пытался дозвониться?!!
Я вернулась к двери и открыла, не вдаваясь в дальнейшие расспросы.
И обомлела…
Я ведь представляла себе Юзефа Теодоровича старичком!
Шестидесятилетним старцем!
Передо мной стоял… Конечно же, не мальчик, нет. Но высокий, худощавый, седоволосый, тонколикий, с желтыми пронзительными кошачьими глазами — передо мной стоял Геральт из Ривии, мужчина моей мечты!
И уж точно — я не дала бы ему шестьдесят, я дала бы ему от силы сорок пять! И одет он был не так, как одеваются старички… По костюму — типичный шестидесятник, представитель богемы — джинсы, длинный грубый свитер, длинная замшевая куртка, волосы чуть длиннее, чем теперь носят, шейный платок… И, главное, он не выглядел в этом костюме смешно, как выглядят обычно люди, не замечающие своего возраста он выглядел как человек без возраста, он выглядел очень естественно, а еще… Еще — я поняла, в кого Веник унаследовал мягкую пластику движений и обворожительную порочность улыбки и взгляда!
— Я могу зайти? — поинтересовался Геральт из Ривии, ибо я стояла на пороге молча, с широко раскрытыми восторженными глазами.
— Да, да, конечно…
— Так где же в столь поздний час находятся мой сын и ваш супруг?
— Не знаю… Андрей не захотел меня посвятить. Не счел нужным. Сами понимаете: мужские дела! — весело сказала я, проклиная себя за эту неуместную веселость.
…Почему-то всегда, когда мне кто-то нравится, я начинаю вести себя так, что человек воспринимает меня куда большей идиоткой, чем я есть на самом деле. Не знаю, почему так получается! Наверное, карма…
Вот и сейчас — взяла совершенно неверный тон: этакая беспечная пташка-щебетунья, не желающая понимать серьезности сложившегося положения.
— Это касается Ольги? — спросил Лещинский, теряя свою приветливость.
— Да… Кажется.
— А где сейчас Ольга?
— У себя. В комнате. Спит…
— Я могу… К ней? — голос у него дрогнул.
— Да, да, конечно, — засуетилась я. — Вон туда, пожалуйста!
Я приоткрыла дверь в комнату Оли.
Ночник горел приглушенным желтым светом.
Юзеф Теодорович мгновенье стоял на пороге, словно набираясь сил для следующего шага.
Вошел…
Склонился над постелью девочки, над темной головкой, утонувшей в подушке, осторожно отвел пряди, скрывавшие ее лицо…
— Оля! Оленька! — теперь его голос звучал, как стон…
Ольга проснулась…
Повернулась к нему…
Посмотрела — серьезно, взыскующе, как она на всех нас смотрела…
И — улыбнулась!
Она улыбнулась ему!
Обвила его шею руками!
Боже, она же никогда никого не обнимала, она же ненавидела ласки, лишь иногда — очень редко, когда засыпала, сама ныряла в мои руки, в мои объятия… Но никогда не пыталась обнять меня!
— Дедуля… Дедушка мой! Знаешь, я же тебя не забыла!
Совсем-совсем не забыла!
Я умиленно всхлипнула, совсем как та нянечка, в больнице… И Юзеф Теодорович стремительно обернулся ко мне, сверкнул глазами.
— Вы не могли бы оставить нас одних?!
Могла бы.
Я притворила дверь и ушла к себе.
Досматривать «Возвращение живых мертвецов».
Я решила вовсе не ложиться в ту ночь. Дождаться Андрея и Веника… Все равно я бы не заснула.
Когда фильм окончился ( пародия на хэппи-энд — на захваченные ожившими мертвецами кварталы сбрасывают атомную бомбу, уничтожая заодно и всех оставшихся в живых положительных персонажей ), я отправилась на кухню готовить чай.
А потом на кухню пришел Юзеф.
И здесь-то я в него по-настоящему влюбилась.
