Мне понравился Алексеев. Да, он был из раскольников, его семья была очень богата и ему эта должность была нужна не для набивания мошны. Просто ему хотелось жить в счастливом городе, и это меня подкупало.
Конечно Николай Александрович сначала смущался и опасался ляпнуть чего-нибудь не того, но водка и его расслабила. И у нас потекла беседа о том, каким он видит будущее нашего города. Голицын тоже начал принимать участие в нашей беседе, но по большей степени вставлял дельные, но всё же едкие замечания. Видно было, что грызла его обида за должность, не доставшуюся ему. Он старался ее скрыть и в моем обществе не проявлять, но по временам эта желчь выплескивалась и на городского голову, и на обер-полицейского, а Костанду старался не трогать, видно, с ним у него было уже общение.
На пятой рюмке я решил прекратить это сближение управляющего коллектива, мне понравилось, что я услышал и как себя вели гости. По сути, Апостол Спиридонович был лишний в нашей компании, дела он передал. Да если честно, и дел он никаких не вёл, его поставили на этот пост ради того, чтобы Голицыну власти не дать. Политика.
Проводив гостей до их экипажей, а Гиляровскому дал свой, который попроще, чтоб почувствовал, как его ценят. В конце нашего прощания всем пожал руки и, чуть омывая их магией жизни, снимал тяжёлые последствии алкоголя. А вот Владимира Алексеевича подержал за руку чуть дольше положенного и, глядя ему в глаза, произнес:
— Я жду Вас завтра с положительным ответом. — и во время произнесения своих слов полностью убрал алкоголь из его крови, добавив ему чуть бодрости и приведя его в лёгкую эйфорию.
Это моё небольшое действие произвело на Гиляровского ошеломительный эффект. Он пошатнулся и удержался на ногах лишь потому, что я его придержал за плечо. Буквально пролетел миг, когда он пришел в себя и взял себя в руки. Изумлённо на меня глядя, молча кивнул и сел в предложенный ему экипаж.
Проводив гостей, послал лакея за отцом Корнелием: пора было посмотреть на дело рук своих.
В голове была звенящая тишина, и это было очень тяжело и странно. Даже более странно, чем ехать по Москве в Великокняжеском ландо. Колёса стучали по мостовой, и Вовка, или как теперь его называли, Владимир Алексеевич, прислушивался к этому звуку, старательно забивая свои мысли звоном колёс о мостовую. Но они, проклятые, лезли к нему в голову, и он бы рад их туда не пускать, запереться от них и быть в тишине и покое. Чтоб не мучили эти проклятые вопросы и сомненья! Как садился в экипаж, Володя помнил с трудом, для него, человека непередаваемой живости характера и со жгучим любопытством ко всему, было ужасно и восхитительно то, что он пережил при расставании с Сергеем Александровичем. Взгляд Великого Князя будто осветил в нём что-то забытое, то, что было потеряно и оставлено в угол, будто худая и ненужная вещь. Там, на туретчине, будучи в охотничьей команде, он множество раз убеждался в том, что Бог его бережёт, и ангел-хранитель прикрывает от пуль и осколков. Сколько раз он видел, как гаснут глаза однополчан, как кричат покалеченные, и просят воды с распоротыми животами. А он был как заговорённый. Да, там было очень нелегко. Но всегда в нём жила Вера в Справедливость и Любовь. И вот он нашёл свою любовь, свою Машеньку. Она была для него словно якорь для корабля в бушующем море. Как тихая гавань, как солнце, к которому стремится всё живое. Та, к которой он стремился всегда, где бы ни был. Мария Ивановна Мурзина. Та, что подарила ему прекрасную дочь и сына. Но сына Бог забрал.
