— Баня… хорошо, я пришлю инженеров, пусть просчитают возможность. Но чтоб была чистота на площади! А то будто, не люди, а свиньи какие-то! — и отвернувшись от него, крикнул вознице: — Трогай!
Толпа перед нами почтительно раздвигалась, уже более не слышались хохмачки и матерные частушки.
Я отчётливо понимал, что сейчас подошёл к Рубикону, и своими действиями противопоставляю себя относительно самодержавной политики своего брата, теперь каждое моё слово, движение и взгляд будет всячески анализирован и интерпретирован. И к какому выводу придёт Александр, пока не ясно. Главное сейчас вычислить, кто является ушами и глазами моего брата в моём окружении.
Проезжая мимо будки городового, приказал остановиться. Руднев стоял навытяжку и отдавал нам честь, приставив правую руку к своей фуражке. Вид он имел восхищённый, и сейчас чувствовалось, что он не придуривается и не играет на публику.
Велел охране подозвать его, и тот, видно, прочитав мои намерения, сам подлетел к моей коляске и застыл молча передо мной.
— Я очень рад, что у моего брата есть такие подданные, как вы, Фёдор Михайлович. Примите от меня этот скромный презент на память о нашем общении, — сказал я, протягивая перстень, заранее снятый с руки. И когда он с ошарашенным взглядом протянул руку, чтобы взять мой подарок, я сам схватил его за ладонь и, смотря ему в глаза, произнёс:
— Ещё дарую тебе, Фёдор, однократное обращение ко мне с личной просьбой. Не обещаю, что выполню, но выслушаю обязательно, — и, отвернувшись от него, приказал кучеру трогаться.
И краем глаза заметил, как городовой упал на колени и начал усиленно креститься.
«Фанатики, Торгово племя, на всё готовы, лишь бы самим не брать на себя ответственность за свою жизнь», — с неудовольствием подумал я.
И тут отмер Шувалов и решил, наверное, что именно сейчас настало время поделиться со мной своими переживаниями.
— Сергей Александрович, я восхищён! Я поражён! Какая у Вас широта мыслей и знаний! — вырвалось из него с экспрессией. — Как Вы свободно и легко общаетесь с такими личностями, как тот варнак! Да, мне сниться теперь будут глаза его «мёртвые»! — а потом немного стушевался от своего откровения. Видимо, понял, как его спич выглядел со стороны.
— Прошу прощения за свою эмоциональность, Сергей Александрович.
А я молча положил свою руку ему на плечо и чуть сжал её одобрительно. И также молча отвернулся. Впечатлений на сегодня хватит, мне ещё повинность отбывать в дворянском собрании.
По возвращении в Кремль я отпустил Шувалова с условием, что он будет на собрании. И поднявшись к себе в кабинет, немного поработал с бумагами, заодно посмотрел, что там насочиняли губернаторские писари. Труд их был блёкл и однообразен, просмотрел по диагонали, а после скинул в сторону мусорной корзины. Понравился черновик статьи, объявляющей конкурс на должность секретарей, которую составил граф Стенбок. Местом прохождения этого состязания решил назначить Тверскую площадь. Сделаю из этого, по сути, обычного события — зрелище, и люди порадуются, и будущим секретарям дополнительная проверка. Только надо с кем-нибудь из местных посоветоваться, с Голицыным, например, ему точно будет приятно.
Потом пришла Элли и вытащила меня из-за письменного стола, буквально вырвав из рук перо и недописанный проект. И погнала меня переодеваться, по дороге всовывала в меня канапе с икрой, ведь завтрак я пропустил, а в собрании особо не потрапезничаешь.
Приём прошел стандартно: был банкет, я произнёс речь, выслушал тосты в свою сторону. А когда столы и стулья унесли, мы танцевали. А после всего, уже ночью, нас попросили выйти на площадь, где в итоге прогремел салют в мою честь.
В общем, абсолютно бессмысленное времяпровождение. Только Елизавета Фёдоровна была довольна, она танцевала и общалась, выдёргивала меня на очередной танец, а иногда, с моего разрешения, позволяла себя ангажировать на танец другим мужчинам, вели они себя пристойно, и я не чувствовал ревности, ну почти.
Местные дворяне и разные титулованные особы, что были приглашены на это действие, не отличались какими-то умными мыслями или высказываниями. У всех было на языке три темы: как они рады меня лицезреть, как хорошо, что у Москвы появится настоящий хозяин, и все исподволь пытались выяснить, являюсь ли я святым или владею «магнетизмом», и могу ли исцелять по собственной воле. А мне было скучно на этом празднике тщеславия, было лень отвечать на эти завуалированные вопросы, поэтому я не обращал на них внимания и переводил тему разговора или делал вид, что заинтересовался чем-то другим.
Единственный, кто меня развлёк и снял с меня унылую дремоту, это князь Голицын, Владимир Михайлович. Предложил выпить коньяку и посетить курительную комнату, а по дороге пригласил зайти в какой-то кабинет. Моя эмпатия подсказывала мне, что в чувствах его было много настороженности и смятения, а ещё раздражение и недовольство.
