Елизавета Фёдоровна была довольной и уставшей, для неё приём прошёл прекрасно. Она блистала среди местных дам, как небесная звезда меж тусклых углей ночного костра. Конечно, она не тщеславилась, ей было просто хорошо от того, что она красива и молода, любима, и что особенно было ей приятно, что муж её абсолютно не обращал внимания на всяких вертихвосток, которые крутились вокруг него. Конечно, было иногда неудобно за него. Ей казалось, что стоило быть чуть помягче с благородным обществом, но это была скорее жалость к тем, которые, не имея благородного чувства такта, задавали глупые и никчёмные вопросы. Их Сергей Александрович не жалел: то посмотрит на них немигающим взглядом, то просто отвернётся и буквально повернётся спиной к задающим глупый вопрос на тему, как он исцелял и может ли ещё? Чаще подобные вопросы задавались дамами, поэтому было особенно неудобно ей, его супруге, видеть такое его поведение. Но она пыталась всегда оправдывать своего мужа, поэтому ни словом, ни видом не показывала своего огорчения. И когда они сели в экипаж, просто обняла его руку и положила свою голову на его мужественное плечо.
— Тебя что-то беспокоит, любимая моя? — произнёс я, глядя, как мечутся чувства моей жены.
В экипаже повисло молчание, наконец, Элли произнесла:
— Мне страшно за тебя, Серёжа. Твой дар исцеления — это слишком тяжелая ноша. Мне кажется, что некоторые захотят навредить тебе. Я опасаюсь за будущее нашего ребёнка. Последнее время мне снятся очень странные и реалистичные сны. И в этих снах много из нашего будущего.
Она произнесла эти слова шёпотом, и за грохотом колёс и стукам копыт по мостовой были почти не слышны её слова. Но для меня они были словно раскат грома в чистом небе. Будущее! Значит, дар ребёнка — предвидение, он влияет на мать, и она стала ощущать потоки времени, а ведь магии в местном астрале почти нет? Хотя от меня всё равно есть некоторые флюиды, вот она и почувствовала потоки событий и времени! И это положительная новость, а вот то, что она от меня скрывает свои чувства…
— Не волнуйся, любимая, Бог нас сбережёт.
Так мы и въехали в Кремль.
2 июня 1891 года
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
Утром заявился Гиляровский, был он слегка взъерошен, неопрятен и с явным перегаром. И, попросив аудиенции, конечно же, был мною принят. Я пил утренний кофе у себя в кабинете, и когда ко мне зашёл «дядя Гиляй», встав из-за стола, поприветствовал его, пожав ему руку. И, не выпуская руки из рукопожатия, взглянул ему в чуть оторопевшие глаза, пустил по его организму живительную волну магии. Гиляровский чуть дёрнулся от неожиданности, но моментально поняв, что ничего плохого с ним не происходит, расслабился и громко выдохнул, прикрыл глаза, а как я отпустил его руку, он с неким восторгом перекрестился и через пару мгновений также с чувством негромко выматерился. Теперь оторопел я. Мне такой эффект был в новинку. — Прошу прощения, Сергей Александрович, — при предыдущей встрече я разрешил ему наедине со мной обращаться без чинов, — Но это же невозможно удержать в себе! Как же так, а? Я ведь вторые сутки на ногах, всё бегал и общался с очень нужными и важными людьми, устал сильно, прямо вымотался весь. Думал, сейчас отчитаюсь, да и домой, помыться и спать! А теперь во мне силы и бодрости столько, что и неделю смогу не спать! И духа в руках будто прибавилось… — он стоял оторопелый и восхищённый, сжимал и разжимал непропорционально большие ладони в такие же большие кулаки. Я чуть его приобнял и усадил на кресло за журнальный столик. Тот покосился на меня уж совсем дико, такой фамильярности от великого князя ожидать совсем уж было невозможно. И нервно присев, механически достал блокнот и карандаш. Тут чуть очнулся и покосился на меня, одобрю ли я; кивнул ему, мол, оставь. А потом, смотря на его очумелый вид, решил пошалить и, налив кофе из кофейника в чашку, поставил её перед ним. Глаза журналиста расширились ещё больше, ведь когда за тобой ухаживает брат императора, это очень странно. И он стал совсем уж смешон, и я не выдержал и рассмеялся. Этот мой пассаж отрезвил Гиляровского. Он с хитринкой в глазах взглянул на меня и принял чуть вальяжную позу. И так это было артистично, и естественно, и смешно, что я не выдержал и рассмеялся. Гиляй, не меняя высокомерного выражения, так же картинно взял чашку с кофе в свою здоровенную ладонь, при этом картинно отставив мизинец в сторону, шумно сделал глоток кофе. И, не меняясь в лице, поставил чашку обратно на столик, проговорил мерзким голосом:
— Ну и дрянь же какая.
