Гусев свистнул, как снегирь. Это был сигнал. Всё произошло мгновенно. Четыре почти бесшумных выстрела из обрезов — и оба часовых, а также двое бандитов, сидевших ближе всего к женщинам, рухнули на снег. Одновременно наши шесть винтовок выплюнули огонь в кучку пьяных у костра. Я целился в крупного бандита с пулемётной лентой через плечо — он упал, даже не вскрикнув, сражённый в висок. Ещё трое свалились сразу, сражённые меткими выстрелами моих ветеранов. На поляне воцарилась доля секунды мёртвой тишины, нарушаемой только треском костра. Затем всё взорвалось.
— Тревога! Штурмовики! — заорал кто-то, хватаясь за винтовку.
— Окружили! Бей их!
— Мать вашу!
Бандиты, кто трезвее, бросились к повозкам, к сложенному оружию. Кто-то побежал к лошадям. Поднялась неразбериха, паника. Пьяные орали, мешаясь под ногами. В этот момент мы бросили гранаты. Не обычные, а дымовые — трофейные немецкие. Они грохнули почти одновременно, окутав костёр и ближайшие повозки густым, едким белым дымом, смешанным с искрами и пламенем. Бандиты закашлялись, ослепли, начали метаться, стреляя куда попало, попадая больше по своим.
— Вперёд! — скомандовал я, вскидывая карабин. — Без пощады!
Мы рванули к костру, стреляя на ходу. Мои штурмовики, прошедшие ад городских боёв в Европе, работали чётко, хладнокровно. Они не бежали в лоб, а двигались короткими перебежками, используя повозки, деревья, кучи снега как укрытие. Каждый выстрел — почти наверняка в цель. Бандиты, не привыкшие к такой дисциплине и скорости, гибли, как мухи. Кто-то пытался сопротивляться, отстреливаясь из-за повозок, но их тут же подавляли метким огнём или забрасывали гранатами. Кто-то бросал оружие и бежал в лес, но там их настигали пули. Скоро поляна превратилась в ад. Дым, пламя, крики раненых, рёв гибнущих лошадей, запах крови и пороха.
Я искал Кудеяра. Он исчез в первые секунды боя. Потом заметил его — здоровенная фигура метнулась к краю поляны, к привязанным лошадям. Он отчаянно рубил саблей поводья, пытаясь вскочить в седло. Рядом с ним вертелся парнишка-бандит, что-то крича.
— Гусев! Рыжий! — крикнул я, целясь.
Но Гусев был уже ближе. Он выскочил из-за горящей повозки, как призрак в белом халате, и бросился наперерез. Кудеяр, увидев его, дико заорал и взмахнул саблей. Удар был страшный, с размаху. Но Гусев, опытный рубака, не стал принимать его. Он резко прыгнул в сторону, сабля просвистела в воздухе, и в тот же миг приклад карабина Гусева со всей силы обрушился Кудеяру на запястье. Раздался хруст кости. Сабля с выбитой рукоятью упала в снег. Кудеяр взревел от боли и ярости и бросился на Гусева голыми руками, пытаясь схватить в медвежьи объятия. Но Гусев был быстрее и ловчее. Он отскочил, нанёс удар ногой в колено, и когда Кудеяр, охнув, согнулся, прикладом в висок. Атаман рухнул на колени, закачался. Гусев прыгнул ему на спину, обхватил шею локтем и сжал — приём удушения. Кудеяр бился, как рыба на берегу, пытаясь стряхнуть с себя цепкого бойца, но тщетно. Его лицо посинело, глаза полезли на лоб. Парнишка-бандит бросился на помощь атаману с ножом, но я выстрелил ему в грудь почти в упор. Парень упал, не успев вскрикнуть.
Через минуту всё было кончено. Кудеяр, без сознания, тяжело дышал, лёжа лицом в снегу, скрученный ремнями. Гусев стоял над ним, вытирая окровавленный приклад карабина о шинель бандита. На поляне догорали повозки, валялись трупы бандитов. Мои ребята добивали раненых, которые не сдались — пощады таким не было. Другие освобождали женщины. Та девчонка, что рыдала, сидела на снегу, обняв свою тряпичную куклу, и смотрела на мёртвого часового широкими, ничего не понимающими глазами. Её мать, или старшая сестра, обнимала её, тихо плача.
— Потери? — спросил я у Гусева, подходя.
— Двое легко ранены. Пулями поцарапало. Банда уничтожена. Ушли, думаю, единицы. — Он пнул ногой бездыханное тело парнишки. — Этот хотел атамана спасти. Глупый.
Я подошёл к Кудеяру. Он пришёл в себя. Его маленькие, свиные глазки, полные бешеной злобы и страха, уставились на меня. Он пытался что-то сказать, но из перекошенного рта текла только слюна с кровью.
— Ваше сиятельство… — прохрипел он. — Я… сдаюсь… Ранен… По-рыцарски…
Я посмотрел на него, на его бороду, в которой застряли куски чьего-то мяса. На сапоги, испачканные кровью старика из Сосновки. На связанных женщин. И вспомнил слова старика: «Как повесили батюшку на воротах…».
— Рыцарски? — я наклонился к нему. — Ты свинья, Кудеяр. И свиней не убивают по-рыцарски. Их режут.
Я выхватил из ножен на поясе Гусева его боевой нож — тяжёлый, с широким лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Кудеяр понял. Он забился, заорал что-то нечленораздельное, пытаясь вырваться. Но ремни держали крепко. Я подошёл сзади, схватил его за рыжую щетинистую шею…
