Первая стычка случилась неожиданно, у переправы через очередную безымянную сибирскую речушку, ещё скованную льдом, но уже коварную. Мост был хлипким, деревянным. Головной грузовик штурмовиков уже съезжал на него, когда из-за пригорка грянул залп. Нестройный, беспорядочный. Пули защелкали по обшивке, разбили одно стекло в кабине. Водитель вскрикнул, машина дернулась. «Залегай! В укрытие!» — заорал Гусев, вываливаясь из кабины своего грузовика. «Ударники» моментально рассыпались, используя машины, сугробы как прикрытие. Ответный огонь был коротким и страшным в своей точности. Несколько автоматных очередей, пара метких винтовочных выстрелов — и из-за пригорка донеслись стоны, закончившиеся тишиной.
Подошли осторожно. За пригорком валялось человек семь-восемь. Одежда разномастная — кто в рваной шинели, кто в тулупе, кто в городском пальтишке. Оружие — берданки, парочка «мосинок», один наган. Никаких знаков различия. Лица обмороженные, испуганные даже в смерти. Мародеры? Дезертиры? Местная «самооборона», принявшая нас за кого-то другого? Непонятно. Ни документов, ни опознавательных знаков. Только кровь, алой краской на белом снегу, да пустые гильзы. Мы потеряли одного ополченца — пуля угодила в шею, когда он высовывался из кузова. Молодой еще парень, с лицом мальчишки. Его завернули в брезент, положили на грузовик. Первая кровь в этом «бескровном» походе.
Дальше двигались осторожнее, высылая вперед казачьи разъезды. Они исчезали в белесой дымке, появлялись вновь, докладывая о пустой дороге, брошенных деревеньках. Картина запустения и страха. Люди прятались, едва заслышав гул моторов или топот коней. Однажды казаки пригнали трясущегося от страха мужика. Он клялся, что в его селе «никого чужого нет», что «все свои», что «в Тюмень не ходили». Глаза бегали, не смотрели в лицо. Зубов, сопровождавший колонну со своим небольшим отрядом контрразведчиков, отвел его в сторону. Разговор был коротким. Мужик вернулся бледный как смерть, залепетал о «казачках», что стояли в соседнем лесу дня три назад, человек двадцать, с пулеметом. Ушли на север. Куда — не знает. Пулемет… Это уже серьезнее. Пусть у них будет даже трофейный, доставшийся от англичан «Льюис» или авиационный пулемёт Бергмана, но это всё равно нынче стоит приличных денег. Возможно, что они захватили склад с трофейным оружием или смогли его где-то купить, но уже это наводило на выводы. Значит, не только шайки оборванцев воюют нынче в окрестностях Тюмени.
Ночь застала нас в чистом поле, не доходя до крупного села Ялуторовск. Зубов доложил у костра, приглушив голос. Радист поймал обрывки передач. Из Тюмени — хаос. Разные голоса, разные позывные. Кто-то кричал о наступлении «сибиряков», кто-то требовал подкреплений, кто-то передавал что-то невнятное про «совет рабочих депутатов». Поймали и более сильный сигнал, вероятно, из Екатеринбурга. Приказ какому-то полку двигаться на восток, «на подавление мятежа». Но название полка было незнакомым. То ли Долгоруких, то ли Волконских. А может, вообще местного сбора. Информационная каша. Хаос работал на нас. Пока они не могли понять, кто мы и откуда, пока не могли объединиться против общей угрозы. Но этот приказ… Значит, время действительно поджимало.
На следующий день до Ялуторовска добрались к полудню. Село встретило нас пустынными улицами и запертыми ставнями. Лишь на площади, у здания волости, стояла кучка людей во главе со старостой — седой, сгорбленный мужик с красным носом. Он вышел вперед, держа шапку в руках, низко поклонился.
— Ваше си… товарищ командир… — запнулся он, не зная, как обращаться. — Милости просим. Село ваше. Только не обижайте народ. Мы люди мирные.
— Гарнизон был? — спросил я резко, не слезая с подножки грузовика.
— Были, были солдатики… — закивал староста. — Да третьего дня снялись. Сказали, в Тюмень вызывают. Начальник ихний, поручик, сказывал, там бунт. Рабочие, мол, с завода бунтуют, красные флаги вывесили. Им усмирять велено.
Красные флаги? В Тюмени?
— Кто приказал усмирять? Чей поручик? — допытывался я.
Староста развел руками:
— Кто их знает, батюшка… Сказывал, «законная власть». Какая — не ведаю. Ушли в спешке, даже фуража не все забрали. — Он махнул рукой в сторону конюшен.
С момента, когда Рюриковичи окончательно пали, прошло не больше двух месяцев, но власть на местах теперь перестала справляться. Уж не знаю, кто вообще находился в Тюмени, но город и его окрестности нынче превратились в поле боя. Село прикрывал гарнизон, а значит он был важен для городской власти, но теперь он снят. В городе возможны беспорядки, быть может, что даже попытка установления власти пролетариата. К такому варианту власти я относился нормально, но насколько они будут договороспособны? Непонятно. Но, может быть, сопротивление будет не организованным военным, а стихийным и уличным. Либо же это была ловушка. Отвод войск, чтобы мы на всех парах ворвались в город? Может быть, но осторожничать поздно — гонка за Уральский хребет была в полном разгаре.
