Нельзя было терять темп. Я приказал оставить в селе взвод ополченцев для порядка и охраны складов с фуражом. Основная колонна двинулась в сторону вперед — к Тюмени. Казаки должны были уйти далеко вперед, чтобы была хотя бы призрачная возможность увидеть засаду до того, как колонна попадёт в капкан. Особенно важно было обогнуть город с севера и востока, откуда могло прийти подкрепление — Тобольска и Екатеринбурга соответственно.
Последние десятки верст до Тюмени дались тяжело. Дорога стала совсем разбитой, грузовики буквально продирались сквозь снежную кашу и грязь. Мороз сменился оттепелью — худшее, что могло случиться. Снег таял, обнажая черную, вязкую жижу. Колеса буксовали, лошади вязли. Люди вымазались по уши. Но остановки не было.
Казачьи разъезды докладывали: передовые посты у въездов в город — брошены. На окраинах — баррикады, но пустые, разобранные на дрова. Видны столбы дыма в районе вокзала и заводов. Слышна редкая стрельба — не залпами, а одиночными выстрелами, как перебранка. Никаких признаков организованной обороны.
Мы подошли к Тюмени с юга, со стороны старого тракта, ближе к полудню следующего дня. Колонна растянулась, машины еле ползли. Я приказал остановиться на последнем пригорке, откуда открывался вид на раскинувшийся внизу город. Тюмень. Не Москва, конечно, но крупный узел, промышленный центр. Дым из труб многих заводов не шел — значит, не работали. По улицам — редкие фигурки, снующие, как испуганные тараканы. Никаких строев колонн, никаких укреплений на подступах. Лишь у самого въезда в город, у полуразрушенной кирпичной арки, виднелась баррикада из навороченных телег и какого-то хлама. Возле нее копошилось человек двадцать, но без оружия в руках. Казалось, они просто грелись у костра.
— Что за чертовщина? — пробормотал Сретенский, подошедший ко мне. Он приехал на броневике от своих «Туров». Его лицо, обычно саркастичное, было озадачено. — Где же они? Где гарнизон? Где эти «усмирители»?
— Либо уже в городе дерутся с бунтовщиками, либо… либо их вообще не было, — ответил я. Вариант с ловушкой все еще висел в воздухе. — Или сбежали. Зубов!
Контрразведчик подошел мгновенно.
— Ваше сиятельство?
— Возьми пару человек, подъезжайте к той баррикаде. Разберитесь. Живым языком. Быстро. Стволами не размахивать, людей не пугать. Спроси про нужды в городе — может помочь чем-то сможем.
— Есть!
Скромный броневичок, приданный Зубову, урча слабоватым движком, скатился с пригорка и помчался по раскисшей дороге к въезду в город. Мы наблюдали в бинокли. У баррикады заметались. Несколько человек побежали прочь. Остальные замерли. Броневик подъехал почти вплотную. Зубов вышел, что-то кричал, жестикулируя. Видно было, как он схватил одного за воротник, затолкал в броневик, полностью нарушая выданный мною приказ. Через несколько минут машина развернулась и поехала обратно.
— Ваше сиятельство, — доложил контрразведчик, слегка запыхавшись. Глаза его, обычно холодные, светились не привычной жестокостью, а скорее озадаченным презрением. — Картина, как в помойной яме. Гарнизон — дым. Часть разбежалась, часть примкнула к этому… — он брезгливо махнул рукой в сторону города, — Совету рабочих депутатов. Сидят в думе, декреты строчат о восьмичасовом дне и всеобщем братстве. Вооруженная сила у них — отряд так называемых «красногвардейцев», человек сто. Но дисциплины — ноль. Больше похоже на вооруженных босяков. Опричников Волконских человек тридцать засели на вокзале, отбиваются от всех подряд. А по городу… — Зубов поморщился, — Мародерство. Сведение счетов. Какие-то казачьи шайки орудуют на базаре. Полный раздрай.
Пленный мужик, подталкиваемый конвоиром, залепетал, глотая слова:
— Ваше благородие… Мы не виноваты… Солдаты ушли, начальства нет… Люди боятся… Эти в думе кричат, что власть народу, а сами… а сами лавки делят, кто посмелей… На вокзале стреляют… Мы за баррикадой — просто от мародеров прятались, ей-богу! В вас бы мы стрелять точно не стали, — он с удивлением посмотрел на штурмовиков, часть которых была в стальном облачении из касок и панцирей, — вы вон какие серьёзные. На бандитов очередных не похожи.
Я слушал, и знакомое чувство усталого раздражения смешивалось с внезапной мыслью. Кровавая баня, на которую я был готов, казалась теперь не просто жестокостью, а глупостью. Убивать этих перепуганных обывателей за баррикадой? Штурмовать думу, где заседают фанатики или просто болтуны, утонувшие в риторике? Распылять силы на зачистку каждого переулка, когда главная угроза — опричники Волконских, засевшие на стратегическом узле, и возможное подкрепление с запада?
— Красные флаги? — спросил я резко, глядя на Зубова, минуя дрожащего мужика.
— Видел, ваше сиятельство. На думе висит. И на паре заводов. Но… — Зубов усмехнулся коротко и беззвучно, — Больше для вида. Никакого плана, никакого порядка. Хаос под красным стягом — все тот же хаос.
Это было ключом. Они не были единой, закаленной силой. Не были пока. Они были симптомом болезни, а не самой болезнью. И лечить можно было по-разному.
