Последняя проблема заключалась в красных. Пока Зубов и его люди будут рыскать по тылам в поисках крамолы, нужен и позитивный образ. Не только страх кары, как после казни Кудеяра, но и идея. Простая, понятная мужику и солдату. Мы — не просто одна из враждующих сторон. Мы — щит. Пропаганда. Листовки. Выступления в казармах, на площадях захваченных городов. Пётр Щербатов — не просто претендент. Он — символ законности и порядка, пусть и мальчик. Наше войско — не мятежники. Армия Защитников. Защитников дома, семьи, спокойного труда. Враг — не только Долгорукие или Волконские. Враг — любой, кто сеет хаос. Будь то княжеский опричник, степной бандит или подпольный агитатор с красной книжкой. Нужно сплотить людей не только страхом перед врагом, но и надеждой на защиту под нашим знаменем.
План был готов. Грубый, жёсткий, местами отчаянный. Но другого не было. Передышка, купленная кровью европейских городов, не могла быть потрачена впустую. Каждый день, каждый час был на счету. Я позвонил в колокольчик. На пороге возник адъютант, молодой прапорщик с ещё не зажившим шрамом от шрапнели на щеке.
— Созывать Военный Совет. Немедленно. Губернатора Удальского, Сретенского, Зубова, атамана Щукина, городского голову и управляющих заводами. Через час. — Я посмотрел на часы. — И принесите чернил. Много чернил. Писать будем до ночи.
Совещание было коротким и жёстким, как удар прикладом. Не было времени на долгие дискуссии или возражения. Я изложил суть: Европа горит, интервенции не будет, но пришла новая угроза. У нас есть месяцы, может, недели, чтобы превратить наше жалкое ополчение в реальную силу, способную взять Урал и стать щитом Сибири, а лучше и вовсе перейти хребет к середине весны. И озвучил приказы. Жёстко. Безапелляционно.
Сретенский, сидевший, развалившись в кресле, с появившейся после войны извечной сигаретой в уголке рта, усмехнулся, услышав про роты штурмовиков:
— Разумно, Игорь, разумно. Только где столько снаряжения найдёшь?
— Разберёмся. Отремонтируем старые. Снимем с убитых. — Я махнул рукой. — Лучшее — штурмовикам. Остальным — что есть. Но лучшее — им. Они пролом сделают — твои «Туры» войдут. Зубов.
Чекист поднял голову.
— Твоя задача — главная. Чистота тыла. Любой шёпот о красных, о бунте — топить в корне. Жёстко. Публично. Примеры делать. И разведку на юг, в Калифорнию. Найти их следы. Много людей не отсылай, но если кого-то получится, то хорошо. Заодно проверишь, как настроения там.
— Будет сделано, ваше сиятельство.
Атаман Щукин, грузный, с седыми усами, похожими на сосульки, хмыкнул, услышав про казачьи письма:
— Письма — дело хорошее, князь. Только казак слово любит, да и кнута не забывает. Гонцов — с подарками. Скромными, но весомыми. Патроны, сахар, доброе сукно. И с казачьим конвоем, чтобы не стыдно было перед станичниками. А кто упрётся… — Он сделал выразительный жест рукой, будто отрубая что-то. — … нужны будут казаки же, чтобы припугнуть.
— Договорились, Иван Потапович. Выбирай людей. Подарки будут. А кто упрётся… — Я повторил его жест. — … разберёмся.
На вокзалах и в казармах появились новые пункты сбора. Не для всех — для избранных. Скромные плакаты: «Бывшие чины Штурмовых Батальонов Императорской Армии — явиться сюда! Родина зовёт!». И люди приходили. Не толпами, но поодиночке, парами. Узнаваемые типажи: мужчины с пустыми глазами и шрамами на руках, с походкой, привыкшей к окопной грязи; молодые, но с состарившимися лицами; седые унтера с колодками наград. Они приходили молча, показывали потрёпанные документы или просто рассказывали, где служили, кто был командиром роты. Их встречали не писари, а свои — такие же штурмовики, уже зачисленные, в новом, пока ещё не едином обмундировании, но с новыми винтовками за плечами. Разговоры тихие, скупые: «Под Лодзью был?», «А помнишь, как под Перемышлем мост брали?», «Капитан Семёнов жив?». Их не гнали в общие казармы. Им выдавали сразу: новую форму со старых складов, карабин или автомат с несколькими магазинами, вещмешок с НЗ. И главное — взгляд. Взгляд понимания. «Ты свой. Ты нужен. Ты — элита». Из них тут же, не дожидаясь полного сбора, начали формировать отделения, взводы. Старые унтера и фельдфебели, узнавая друг друга, брали командование. Дисциплина устанавливалась не палкой, а авторитетом и общей памятью. Они были костяком будущего Сводного Штурмового Полка. Их называли просто: «Ударники».
