По дорогам на восток и юг помчались конные отряды. Не просто гонцы — посольства. Казаки в добротных полушубках, с наганами на поясах и карабинами за спиной, везли письма за подписью «Регент при Его Императорском Высочестве Петре Алексеевиче, Князь Ермаков» и атамана Щукина. И везли подарки: ящик патронов к винтовкам Мосина, пару пудов доброй якутской соли, рулон крепкого сукна. Послания были вежливы, но суть ясна: Объединяйтесь под нашим знаменем — или останетесь одни против волков. Ответы приходили не сразу, но первые вести были обнадёживающими. Откликнулись несколько станиц по Иртышу, пара родовых общин в Забайкалье. Присылали гонцов: «Рассудим. Глянем». Это было начало. Казачья сабля начинала склоняться на нашу сторону.
Заводы гудели, как растревоженные ульи. Дым из труб стоял столбом даже ночью. На омском оружейном, где ещё недавно чинили винтовки для Зарубина, теперь стояли станки, вывезенные с томской фабрики. Работали в три смены. Освещение — керосиновые лампы и факелы. Мороз щипал лица, но люди не уходили. У станков — женщины, подростки, старики. Им платили. Платили серебром и пайком. Двойным пайком. Хлеб, сало, крупа, чай. Кто уставал — спал тут же, в углу, на охапках стружки. Начальники цехов, бывшие инженеры или грамотные мастеровые, ходили с красными глазами, но подгоняли не только угрозами. Они знали: каждый патрон, каждая граната — шанс их сына, мужа, брата в строю выжить. На выходе — ящики. Ящики с патронами, с гранатами, с обоймами для «Фёдоровых». Их грузили на подводы и везли не на общий склад, а прямо в казармы Ударников и формируемых полков ополчения.
В полках ополчения тоже шла работа. Не муштра. Учёба выживанию. Вместо плаца — заснеженное поле за городом. Инструкторы — хриплые, с орденами на груди штурмовики или унтера Зарубина — не орали. Объясняли. Показывали. «Вот так ложись, когда свистит пуля. Вот так перебегай. Вот так чисти затвор, чтоб не замерз. Вот так бросай гранату, чтоб не кинул себе под ноги». И кормили. Не баланду — густую похлёбку с мясом, кашу с салом, хлеб досыта. Выдавали тёплые портянки, учили наматывать их. Выдавали настоящие, а не рваные валенки. Солдат — крестьянин или рабочий — видел: о нём заботятся. Его берегут. Его учат не просто умирать, а воевать и выживать. Это рождало не рабскую покорность, а лояльность. Хрупкую пока, но реальную. Они начинали называть себя не «ополченцами», а «сибиряками».
Зубов и его люди работали в тени. Были аресты. Ночные, тихие. На окраинах Омска, в рабочих казармах Красноярска. Выявляли подпольные кружки, где шептались о «мировой революции», о том, что «все князья — сволочи». Нашли ячейку, связанную, по косвенным данным, с агитаторами, пришедшими с Дальнего Востока. Следствие — быстрое, без сантиментов. Публичный суд. Не на площади — в большом сарае, куда согнали представителей от цехов и казарм. Обвинения — измена, шпионаж в пользу «иностранных поджигателей войны». Публичный расстрел. Тела не убирали сутки. Чтобы видели. Весть разнеслась мгновенно. Шёпот о красных поутих. Страх перед Зубовым стал осязаем. Но это был не только страх. Было и понимание: здесь, под знаком Петра Щербатова, порядок поддерживают железом. И красным агитаторам в этом порядке места нет.
В казармах Ударников царила спартанская атмосфера. Триста человек. Пока только батальон. Но какой! Обстрелянные, сплочённые, вооружённые лучше многих гвардейских частей старой армии. Они не маршировали — отрабатывали штурм условных укреплений в городских развалинах или в лесу. Их командир, бывший штабс-капитан штурмовиков Гусев, тот самый, что взял Кудеяра, с лицом, изрезанным шрамом, был беспощаден на учениях. Но его уважали. Он был свой.
Казачьи гонцы возвращались. Вести были разными. Одни станицы присягали Петру Щербатову, обещали выставить сотни. Другие просили времени. Третьи — молчали или отвечали уклончиво. Но общий поток был положительным. Первые две казачьи сотни уже прибыли в Омск — лихие, бородатые парни на выносливых степных конях. Их разместили отдельно, с почётом. Выдали фураж, овёс, новую амуницию. Им позволили сохранить внутренний распорядок. Их атаман, есаул Бородин, пожилой, с Георгием на груди, после разговора со мной и Щукиным, кивнул: «Покажем, князь, как казак умеет служить. Только слово держи». Их сабли и пики теперь были на нашей стороне.
Однажды вечером, объезжая с Зубовым новые артиллерийские позиции под Омском, я увидел колонну. Новобранцы полка Сибирских Стрелков, так теперь называли ополченцев, возвращались с занятий. Шли не в ногу, но стройно. Шинели починены, на плечах — винтовки. Лица уставшие, но не потерянные. Они шли мимо казарм Ударников. Те, сидя на бревнах, чистили оружие. Никто не кричал, не смеялся над новичками. Просто смотрели. Молча. И в этом молчании была оценка, и, возможно, тень уважения. Новобранцы шли, выпрямив спины. Они чувствовали этот взгляд. Они хотели быть не хуже.
Зубов, ехавший рядом, заметил мой взгляд:
— Держатся, ваше сиятельство. Не разбегаются. Паёк и забота делают своё. И страх перед моими ребятами — тоже. — Он хмыкнул.
