Штаб в губернаторском доме кипел, как растревоженный улей. Карты покрывались новыми значками, сводки ложились на стол тяжёлой пачкой. Но первое, что бросилось в глаза — изменение в атмосфере. Раньше здесь витал дух напряжённой, почти отчаянной работы на износ. Теперь появилась тень… самоуспокоенности? Нет, скорее преждевременных планов. Исходило это, как я быстро понял, из кабинета, временно отведённого под «резиденцию» Его Императорского Высочества Петра Алексеевича.
Петра я застал одного. Ольга сидела рядом с ним за большим столом, уставленным не военными картами, которые я привык видеть в штабе, а папками с бумагами, испещрёнными аккуратным, явно не детским почерком. Сам Пётр, в новом, отлично сшитом мундире кадета, непонятно где взятом, выглядел сосредоточенным. Его тонкие детские пальцы водили по строчкам какого-то документа, а на лице читалось не прежнее отстранённое ожидание, а решимость. Ольга встретила мой взгляд спокойно, но в её глазах, обычно таких твёрдых, мелькнуло что-то вроде вызова. В последнее время я проводил с ней мало часов, отчего не понимал, что творится в голове жены.
— Игорь Олегович, — Пётр поднял голову, его голос звучал чуть выше обычного, но уже без детской неуверенности. — Добро пожаловать. Рады вашему благополучному возвращению. Тюмень… под контролем?
— Под контролем, Ваше Высочество, — ответил я, отдавая честь скорее по привычке, чем по протоколу. Взгляд скользнул по бумагам. Угадывались слова: «земельный надел», «продналог», «рабочий контроль». Ледяной ком сжался под ложечкой. — Что это?
— Проекты, князь, — вмешалась Ольга, её голос был ровным, медово-убедительным. — Необходимые проекты. Пока ты в походе, мы с Петром Алексеевичем не сидели сложа руки. Война войной, но люди ждут не только порядка, но и справедливости. Сибирь поддержала нас, но её поддержку нужно закрепить делами. Уже сейчас.
Пётр кивнул, подкрепляя слова Ольги:
— Верно. Народ измучен войной, реквизициями, произволом всяких атаманов и княжеских прихвостней. Крестьяне не знают, кому и сколько хлеба сдавать. Рабочие на заводах трудятся по двенадцать часов, а пайки скудные. Если мы хотим, чтобы Сибирь была не просто плацдармом, а опорой новой России, нужно показывать путь. Путь к лучшей жизни. Не после победы — сейчас.
Я подошёл к столу, опираясь на трость. Усталость накатила волной, смешанной с раздражением. Они играли в государственных мужей, сидя в относительной безопасности Омска, пока мои солдаты гибли в грязи под Тюменью, выковыривая опричников Волконских из вокзальных подвалов.
— «Лучшая жизнь»? — мои слова прозвучали резче, чем хотелось. — Сейчас, Петр Алексеевич? Когда каждый патрон на счету, когда Волконские или Долгорукие могут в любой момент рвануть с запада, а у нас едва три дивизии наскребли вместе с ополчением? Вы предлагаете резать курицу, несущую золотые яйца, посреди осады? Мы сражаемся, пытаясь восстановить власть в стране и посадить вас на законный престол? Лишние проблемы нам сейчас не нужны.
— Мы предлагаем не резать, а кормить её правильно! Чтобы яйца были! Эти проекты — не прихоть, князь. Это необходимость! Крестьяне должны знать, что земля, которую они обрабатывают, останется за ними или будет справедливо разделена после войны. Нельзя бесконечно выколачивать из них хлеб силой! Рабочие должны видеть, что их труд ценят, что есть перспектива улучшений. Иначе… иначе к ним придут другие. С красными книжками и посулами мгновенного рая. Зубов докладывал об их следах даже здесь!
Он говорил горячо, с той юношеской прямотой, которая не терпит полутонов. И в его словах была доля правды. Опасность красной пропаганды, подогреваемой вестями о европейских и южноамериканских пожарах, была реальна. Но его решение было как попытка тушить начинающийся пожар бензином.
— Пётр Алексеевич, — попытался я смягчить тон, но твёрдость осталась. — Я не против реформ. Я против их времени. Сейчас вся наша энергия, все ресурсы должны быть брошены на одно: выжить и победить. Создать сильную армию. Взять Урал с его заводами. Обезопасить границы. Любая крупная реформа — это встряска. Встряска управленческого аппарата, который мы едва слепили за всё это время. Встряска в деревне, где каждый мужик и так на взводе от реквизиций. Встряска на заводах, которые работают на пределе, обеспечивая фронт. Сейчас это — бомба, заложенная под наши же ноги. Дай нам год… полгода… Екатеринбург, Пермь… Тогда можно будет говорить о земле и восьмичасовом дне, а лучше и вовсе дождаться, когда мы прорвёмся в Москву. Как только мы окажемся в столице, то тогда вашу легитимность никто не сможет оспорить.
— Год! — воскликнул Пётр, и в его глазах вспыхнуло неподдельное возмущение. — За год люди озвереют от нужды и несправедливости! За год красные агенты сколотят ячейки по всей Сибири! Мы не можем ждать, князь! Мы должны действовать! Показывать людям, что новая власть — это не просто новые мундиры на старых порядках! Что мы несём изменения!
