— Изменения требуют стабильности, Ваше Высочество, — парировал я, чувствуя, как Ольга наблюдает за этим поединком с холодной оценкой в глазах. — А стабильность требует силы. Силы, которую мы пока только копим. Ваши проекты… — я ткнул пальцем в папку, — они благие. Возможно, даже правильные. Но их реализация сейчас отвлечёт лучших управленцев, которых у нас кот наплакал, на бумажную волокиту и улаживание неизбежных конфликтов. Вызовет волну спекуляций и недовольства среди тех, кто посчитает себя обделённым. Это не укрепление тыла, это его разбалансировка.
— Ты боишься перемен, князь? — тихо, но чётко спросила Ольга. Её вопрос повис в воздухе, острый как бритва. — Или боишься, что реформы уменьшат твою единоличную власть здесь и сейчас? Петр Алексеевич — законный наследник. Его слово должно быть законом. И если он видит необходимость начинать преобразования, его воля обязательна для исполнения.
Ловкий ход. Перевод стрелок с сути на мотивы. Пётр выпрямился, подпитываемый её словами. Я видел, как он впитывает эту роль — юного реформатора, борющегося с косным военным. Роль, которую так умело ему навязывала Ольга. А я, со своим прагматизмом, выглядел ретроградом, цепляющимся за военную диктатуру. Да, диктатурой жестокой, но необходимой в наших условиях.
— Я боюсь проиграть войну, Ольга, — ответил я с ледяной вежливостью. — Проиграть из-за того, что мы увязнем в преждевременных социальных экспериментах, когда враг не дремлет. Власть Петра Алексеевича никто не оспаривает. Но его власть зиждется пока на штыках солдат и рабочих, кующих эти штыки. Ослабить эту опору — значит предать и его, и всех, кто за ним пошёл. Реформы будут. Но когда мы сможем защитить их результаты. Не раньше.
Конфликт не разрешился. Он лишь затаился, как неразорвавшаяся граната. Пётр, сжав губы, сел, демонстративно углубившись в бумаги. Ольга продолжила смотреть на меня тем оценивающим, чуть презрительным взглядом, который я начал ненавидеть. Я вышел, оставив их в кабинете, наполненном запахом свежей бумаги и несвоевременных амбиций.
Последующие дни напряжение лишь нарастало. Пётр, подстрекаемый Ольгой и, видимо, подобранными ею «прогрессивными» советниками из числа томской интеллигенции и немногих либерально настроенных управленцев, начал действовать в обход Военного Совета. Появились «Высочайшие рекомендации», пока ещё не указы, но они оправлялись губернатору Удальскому и городским головам с предложением: «рассмотреть вопрос» об увеличении пайков для рабочих оборонных заводов, «изыскать возможности» для снижения непомерных налогов с крестьян в наиболее пострадавших волостях, «обратить внимание» на злоупотребления при реквизициях. Бумаги были составлены грамотно, с отсылками к «народному благу» и «укреплению доверия к законной власти наследника». Формально — благие пожелания. Фактически — мина замедленного действия.
Удальский, крепкий хозяйственник, но человек нерешительный и привыкший угождать начальству, метался как уж на сковородке. С одной стороны — ясно сформулированные указания от имени «Его Высочества». С другой — мои жёсткие инструкции о концентрации всех ресурсов на армии и жёсткой экономии. Он приходил ко мне, мял картуз в руках, бормоча что-то о «неповиновении воле августейшей особы» и «возможном недовольстве».
— Не хлебом единым, князь, — вздыхал он. — Народу и знак доброй воли нужен. Особенно с учётом… ну, этих самых красных агитаторов.
Зубов докладывал мрачнее обычного. Его люди фиксировали рост недовольных разговоров в рабочих кварталах Омска и на крупных станциях. Не открытые призывы к бунту, а ропот: «Щербатовы обещают, а Ермаков давит», «Когда же эта лучшая жизнь?», «Опять генералы всем заправляют». Бумаги Петра, пусть и не ставшие законом, попали в поле зрения. Они стали козырем в руках подпольных агитаторов: «Видите? Даже наследник хочет вам добра, но военщина не даёт!». Опасность была не в самих реформах, а в раздутом ожидании и неизбежном разочаровании, если их не провести немедленно. Или если их проведение вызовет ещё больший хаос и нехватку ресурсов на фронте.
Кульминация наступила на расширенном заседании Военного Совета. Мы обсуждали план весеннего наступления на Екатеринбург — ключевой уральский центр. Карты, схемы дислокации предполагаемых сил Волконских по обрывочным разведывательным данным, списки необходимых эшелонов с боеприпасами, фуражом, продовольствием. Воздух был густ от табачного дыма и сосредоточенного напряжения. И тут дверь распахнулась.
Вошел Пётр. Не один. Рядом — Ольга, как тень, но тень властная. За ними — двое из тех «советников», один в пенсне и поношенном сюртуке; другой — молодой, с горящими глазами инженер с паровозоремонтного завода. Петр был бледен, но подбородок держал высоко. На нём был тот самый новый мундир. Он прошёл к столу и встал во главе, где обычно сидел я. Ольга заняла место справа от него.
