Да уж, Ольга изменилась. Прошло слишком много времени с того момента, как мы оказались слишком далеко. Некогда налаженные отношения теперь казались только лишь проблеском надежды. Теперь наш брак вновь стал исключительно политическим, пусть он и был заключен по распоряжению уже павшей династии. Рюриковичи пали и теперь нам приходится копошиться в осколках потерянной ими империи.
Пётр. Мальчишка, которого я поставил знаменем, чьим именем клялись теперь тысячи, рос не по дням, а по часам. Не в теле — в глазах. В той внезапной твердости, с которой он отверг мой совет отстать от передовых частей. «Я — император, Игорь Олегович, или я — марионетка?» — спросил он тихо, глядя на меня в упор в тесной кабине штабного броневика под Тюменью. В его взгляде не было детского вызова. Было холодное, почти чуждое осознание своей роли и, что куда страшнее, — своей силы. Тюмень, сдавшаяся почти без боя, принявшая его как символ порядка после хаоса, вскружила головы не только горожанам. Она вскружила голову ему самому. Тень Рюриковича, тонкая и призрачная, начала обретать плоть. И я чувствовал, как моя реальная власть — власть регента, командующего, того, кто держит в руках все нити этой кровавой игры — начинает таять, как мартовский снег под солнцем.
Екатеринбург. Ключ к Уралу. К его заводам, рудникам, арсеналам. Город, где, по слухам, уже заседал какой-то «Областной Комитет Спасения», лоскутное одеяло из остатков местной администрации, купцов, испуганных офицеров и, возможно, тех же красных агитаторов, с которыми мы вели двусмысленные переговоры в Тюмени. Взять его — значило не просто отрезать Волконских и Долгоруких от сибирских ресурсов. Значило показать Петру, показать всем, кто здесь настоящий хозяин положения. Кто кует его будущую империю. Медлить было смерти подобно. Каждый день усиления Петра — день ослабления моей позиции. Он уже перестал безропотно соглашаться. Он начал задавать вопросы. Скоро начнет отдавать приказы. А за ним стояли другие — советники из числа томских купцов, сибирские казачьи атаманы, льнувшие к «императору», а не к регенту. Мне нужна была громкая, безусловная победа. И немедленно.
Отсюда — та спешка, что теперь оборачивалась кошмаром. Мы рванули к Екатеринбургу, едва залатав раны после Тюмени, не дождавшись полноценного подвоза снарядов для Сретенского, не завершив формирование второго полка «Сибирских стрелков», не дождавшись ответа от половины казачьих станиц, куда летели наши гонцы с призывами о помощи. Я гнал людей, как скот на убой. Аргумент был железным: «Пока они там грызутся, пока не подтянули резервы!». Но в погоне за временем мы потеряли нечто более важное — тщательность.
Екатеринбург встретил нас не хаосом, а сталью и огнем. Они ждали. Первые разведывательные донесения казаков Бородина рисовали мрачную картину. Город опоясался. Не баррикадами из хлама, как в Тюмени, а настоящими инженерными сооружениями. Окопы полного профиля с пулеметными гнездами на флангах, перекрывающие все основные подступы. Проволочные заграждения в несколько рядов. Завалы на улицах, превращающие районы в крепости. И гарнизон — не разрозненные шайки, а явно приведенные в порядок части. Наши агенты, сумевшие просочиться в город, шептали о полках, сформированных из уральских рабочих под командой бывших фронтовых офицеров, о прибывших по железной дороге подкреплениях от Волконских — батальоне пехоты и батарее горных орудий. «Комитет Спасения» оказался не болтливым сборищем, а работающим штабом обороны.
Моя попытка с ходу взять предместья провалилась с треском. «Ударники» Гусева, брошенные на штурм укрепрайона у Верх-Исетского завода, попали под убийственный перекрестный огонь. Пулеметы били с флангов, закопанные в землю орудия Волконских — с дальних позиций. Автоматы и храбрость штурмовиков мало что могли противопоставить инженерной мощи и дисциплине обороняющихся. Мы откатились, оставив на подступах к проволоке десятки убитых и раненых в серых шинелях. Первая кровь была горькой. И бесполезной.
Началась позиционная мясорубка, на которую мы были катастрофически не готовы. Дни сливались в череду атак, контратак, артобстрелов и бесконечного ожидания. Мартовская оттепель превратила нейтральную полосу в болото, где застревали не только люди, но и наши «Туры» Сретенского. Их броня была крепка, но грязь — сильнее. Они вязли по башни, становясь мишенями для вражеских орудий. Гусев ходил хмурый, молчаливый. Его «Ударники» таяли в бесплодных попытках прорвать хоть где-то, хоть чуть-чуть. Каждую ночь он приходил с докладом — кратким, как выстрел: «Не вышло. Потери». И в его глазах, обычно холодных, читалась немота ярости и бессилия. Мы бились лбом в каменную стену.
