Пётр находился при штабе, разбитом в полуразрушенной усадьбе в версте от передовой. Он не вмешивался в командование — пока. Но его присутствие давило. Я видел, как он наблюдает за картой, как слушает доклады Зубова о настроениях в тылу, о прибывающих — слишком медленно! — пополнениях. Видел, как его взгляд скользит по мне, оценивающе, почти как у взрослого. В его молчании зрело неодобрение. Он видел кровь, видел грязь, видел отсутствие результата. И каждое его слово, обращенное к раненым солдатам в импровизированном лазарете, каждое его, пусть и неуклюжее, но искреннее «спасибо за службу» — било по моему авторитету сильнее вражеской гранаты. Он учился быть императором. А я… я рисковал стать тем генералом, который проиграл его первую большую битву.
На пятый день боев к нам прорвался гонец от атамана Щукина. Казаки, посланные на глубокую разведку к югу, наткнулись на крупные силы. Конница. Не меньше полка. Шли с юга, со стороны Челябинска. Чьи? Волконских? Долгоруких? Местных атаманов? Неизвестно. Но шли прямо к нам в тыл. Весть ударила, как обух по голове. Наши тылы были оголены. Ополченцы, охранявшие обозы и пути подвоза, — зеленые новобранцы. Если эта конница ударит… Это был крах. Полное окружение. Гибель не только армии, но и Петра, и всего нашего начинания.
Я собрал совет в прокопченной коптилками комнате усадьбы. Сретенский, покрытый маслом и грязью, только что вытащивший свой последний «Тур» из топи. Гусев — с перевязанной рукой, лицо в саже и усталости. Зубов — мрачнее тучи. Полковник только что прибывшего, необстрелянного Томского полка ополчения — бледный, с трясущимися руками. И Пётр. Он сидел в стороне, но его присутствие ощущалось физически.
— Положение, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — хуже некуда. Штурм захлебнулся. Артиллерии мало, снарядов — кот наплакал. Танки — в грязи. Подкрепление с юга — вот-вот ударит в тыл. Остатки сил — на исходе.
Сретенский хрипло засмеялся, закуривая окурок:
— Веселенькая картинка, Игорь Олегович. Прямо как под Дебреценом, только грязи побольше и перспектив поменьше. Что предлагаешь? Геройски помереть всем составом?
— Нужно снимать осаду, — проговорил полковник ополчения, не глядя ни на кого. — Отходить к Тюмени. Пока не поздно. Сохранить армию… императора…
— Отступать⁈ — Гусев вскочил, стукнув кулаком по столу. Раненая рука дернулась от боли, но он не обратил внимания. — Мы столько положили! Отступим — и всё. Всё к чертям! Они тут же пойдут за нами! А там эти… с юга! В клещи возьмут! Отступать — смерть!
— Штурмовать — тоже смерть! — парировал полковник. — У нас сил уже нет прорвать их оборону! Люди падают от усталости!
Голоса перебивали друг друга. Зубов молчал, его глаза бегали от одного к другому, оценивая, взвешивая. Сретенский пускал кольца дыма, глядя в потолок с видом человека, наблюдающего за особенно тупой дракой в кабаке. А Пётр… Пётр смотрел на меня. Прямо. Ждал. Ждал моего решения. В его взгляде не было страха. Было напряжение, сосредоточенность. И впервые — не вопрос, а ожидание приказа от того, кто должен его отдать.
Я чувствовал тяжесть этого взгляда, как пудовую гирю на плечах. Весь этот хаос, эти споры, эта неизбежная гибель — всё было следствием моей спешки, моей гонки за призраком власти перед лицом растущего влияния мальчишки. Я загнал армию в капкан. Теперь мне предстояло решать — какую смерть ей выбрать: быструю в лобовой атаке или медленную в кольце врагов.
— Штурм, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. Голоса смолкли. — Последний. Завтра. На рассвете. Бросаем всё, что есть. «Ударники» Гусева — в центр, на прорыв между Верх-Исетским и железнодорожным узлом. Сретенский — поддерживаешь всеми «Турами», которые сможешь вытащить. Огнем прямой наводкой круши ДОТы. Ополчение — за «Ударниками». Волна за волной. Без остановки. Цель — вокзал. Взяли вокзал — перерезали город надвое. Полковник, — я повернулся к бледному командиру ополченцев, — ваш полк — в авангарде второй волны. Или вокзал, или все там ляжем. Понятно?
Он кивнул, глотая слюну. В его глазах был ужас, но и облегчение — решение принято.
— А южная конница? — спросил Зубов. — Если ударит завтра же?
— Зубов, — я посмотрел ему в глаза. — Твои люди. Все, кто может держать винтовку. Охранение обозов, связисты, повара — все. Займите оборону на южных подступах. Держитесь. Хотя бы до полудня. Если прорвутся… — Я махнул рукой. Дальше говорить было нечего.
— А я? — тихо спросил Пётр. Все взгляды обратились к нему.
— Вы, ваше императорское высочество, — я подчеркнул титул, — останетесь здесь. С минимальной охраной. Если… если всё пойдет не так, у вас будет шанс уйти. В Томск. К Ольге.
Он не спорил. Просто кивнул. Но в его глазах мелькнуло что-то — обида? Понимание? Решимость? Я не стал разбирать. У меня не было времени.
