Смотрю на этих парней, грязных, неумелых, и вижу в их глазах не решимость, а страх и оторопь. Они не солдаты. Они — мясо, которое нужно обучить хотя бы минимально, чтобы оно не сгорело зря в первых же стычках. А времени нет. Вести с запада становятся все тревожнее. Волконские и Долгорукие, истерзав друг друга под Москвой, наконец-то начали оглядываться по сторонам. Их взоры неизбежно упадут на Урал с его заводами, рудниками, арсеналами. Или на нас придет новая волна красной заразы, подогретой вестями о европейских пожарах и подпитываемой южноамериканским золотом. Мы должны успеть. Успеть создать армию не по названию, а по сути. Из этого сырья.
— Тяжело смотрится, Игорь Олегович, — раздался рядом знакомый хрипловатый голос. Я не обернулся. Знаю, кто это. Генерал Зарубин. Он подошел неслышно, как всегда. Его плотная, невысокая фигура в поношенном, но аккуратном кителе казалась вытесанной из сибирского гранита. Лицо — все те же жесткие, негнущиеся черты, глаза-щелочки, в которых читалось вечное недовольство и усталость.
— Новобранцы, — буркнул я в ответ. — Всегда тяжело. Особенно когда гонят на убой необученными.
— Не гонят. Учат, — поправил Зарубин с едва уловимой усмешкой. — Другого выхода нет. Заводы работают на полную, но патронов, винтовок все равно не хватает на всех желающих. А враг не ждет. Волконские стягивают силы к Казани. Говорят, туда же потянулись остатки долгоруковской гвардии. Объединяются, суки. Против нас.
Я кивнул. Вести от Зубова подтверждали: вчерашние лютые враги в Москве вдруг начали находить общий язык перед лицом новой угрозы — «сибирского узурпатора» с мальчишкой-императором. Ирония судьбы. Мы, пытавшиеся сохранить хоть тень законности, стали для них общим врагом номер один.
— Значит, ждать удара с запада? — спросил я, глядя, как фельдфебель заставляет провинившегося новобранца отжиматься в грязи.
— Не только, — Зарубин вынул папиросу, закурил. Дым тут же разнесло ветром. — Проблемы ближе. В городе. На заводах. Эти ваши… советы рабочих депутатов.
Я нахмурился. После взятия Екатеринбурга, чтобы избежать кровавой резни и паралича заводов, мне пришлось пойти на соглашение с наиболее вменяемыми представителями местных рабочих советов. Пообещал восьмичасовой рабочий день там, где это возможно без ущерба производству, улучшение пайков, участие в контроле за распределением продовольствия — под нашим, разумеется, общим контролем. Взамен — признание власти Петра Щербатова и бесперебойная работа предприятий на оборону. Первое время это работало. Но теперь…
— Что случилось?
— Брожение, — отчеканил Зарубин. — Агитаторы. Не наши, не княжеские. Другие. Шепчут, что мы их обманули. Что война — не их дело. Что пайки все равно хуже, чем у солдат. Что Петр — кукла в руках аристократов и капиталистов. Требуют выборов в новый, «свободный» совет, передачи власти исключительно рабочим, прекращения мобилизации. На Уралмаше вчера была попытка остановить смену. Разогнали силой. Заводской комитет требует объяснений и угрожает забастовкой.
Гнев, холодный и острый, кольнул меня под ложечкой. В самое неподходящее время. Я понимал их усталость, их страх за семьи. Но забастовка сейчас? Когда каждый снаряд, каждая винтовка на счету? Это было равносильно удару в спину.
— Зубов знает? — спросил я сквозь зубы.
— Знает. Но его люди пока только слушают. Вы ж приказали: «Мягкая сила», переговоры. — В голосе Зарубина прозвучало откровенное презрение к этим терминам. — А по-моему, пора показать, где раки зимуют. Одного-двух самых горластых — к стенке. Остальные мигом присмиреют. Порядок железом наводится, князь, а не уговорами.
Конфликт между нами витал в воздухе с самого начала. Зарубин — человек карательных операций, военной диктатуры в отдельно взятом городе. Я, хоть и вынужден был применять жестокость, как с Кудеяром, все еще цеплялся за идею легитимности, за необходимость хоть какого-то согласия управляемых. Особенно здесь, на Урале, где рабочие были не темной крестьянской массой, а организованной, пусть и легко поддающейся демагогии, силой. Но Зарубин был прав в одном: времени на долгие уговоры не было. Его методы были быстрыми, кровавыми, но эффективными в краткосрочной перспективе. Мои — рискованными, чреватыми взрывом в самый неподходящий момент.
— Не сейчас, — сказал я твердо. — Стрелять в рабочих — последнее дело. Это только сыграет на руку настоящим поджигателям. Зубову прикажу усилить наблюдение. Найти стержневых агитаторов. Не крикунов, а тех, кто их направляет и финансирует. Возможно, княжеские агенты. Или… красные интернационалисты. Тогда — без жалости. А рабочих… попробуем успокоить. Увеличим пайки там, где можно. Разрешим делегатам от цехов присутствовать на планерках по снабжению. Пусть видят, куда идут ресурсы.
Зарубин фыркнул, выбросил окурок под ноги. — Ваше великодушие погубит нас, князь. Эти делегаты первыми начнут требовать невозможного. Но… как скажете. Я свое мнение высказал. — Он резко повернулся и зашагал прочь, его шинель развевалась на ветру.
