Я остался один на пригорке, под ледяным ветром. Гул стрельбища казался теперь не тренировкой, а предсмертным гудением улья, готового взорваться. Конфликт с Зарубиным был лишь верхушкой айсберга. Внутри нашего лагеря клокотали и другие противоречия.
Петр. Одиннадцатилетний мальчик, мой номинальный повелитель и главная ставка в этой игре. Он был здесь, в Екатеринбурге, в бывшем губернаторском доме, превращенном в резиденцию и ставку. Под усиленной охраной. Но охрана не могла защитить от политики. Вокруг него уже начали виться те, кто видел в нем не символ, а инструмент. Ольга, моя жена, урожденная Щербатова, ревностно оберегала пусть и не родного, но брата, и сама имела свои взгляды, не всегда совпадавшие с моими. Ей казалось, что я слишком мало внимания уделяю «престижу императора», слишком много — грязной работе войны и управления. Она настаивала на пышных приемах для лояльной знати, на торжественных молебнах, на немедленном создании некого подобия двора. Я же видел в этом бессмысленную трату времени и ресурсов, которые нужны на фронт и заводы.
Купцы и промышленники, чьи предприятия теперь работали на нас, требовали гарантий, льгот, возврата собственности после войны — и все больше влияния. Они видели в Петре удобную ширму, а во мне — силовую поддержку их интересов. Казачьи атаманы, чьи сотни были нашей мобильной силой, напоминали о данных им «вольностях» и поглядывали на земли и промыслы, обещая верную службу только в обмен на новые привилегии. Они считали себя отдельной, привилегированной кастой внутри нашей армии.
И над всем этим — тень мобилизации. Мужики, насильно загнанные в армию, не горели желанием умирать за «мальчишку-императора» или за интересы томских и екатеринбургских фабрикантов. Они хотели мира и земли. И любая искра — недовольство пайком, жестокость офицера, вести о поражении — могла вызвать бунт в тылу. Зубов доносил о растущем числе случаев дезертирства, о пьяных драках, о злобном шепоте в казармах. Война шла не так долго, но общество понемногу бунтовало.
Я чувствовал себя не полководцем, а жонглером, пытающимся удержать в воздухе десяток острых ножей, каждый из которых готов воткнуться мне в спину. Успехи — Екатеринбург, заводы, растущая армия — казались зыбкими, построенными на песке всеобщей усталости и страха. А враги не дремали.
Спустившись с пригорка, я приказал кучеру ехать не в ставку, а на Уралмаш. Нужно было увидеть все своими глазами.
Гигантские корпуса завода, еще недавно казавшиеся мертвыми, теперь гудели, как растревоженный улей. Дым из труб валил густой, черный, смешиваясь с низкими мартовскими облаками. Но внутри царила не столько энергия созидания, сколько напряженная, лихорадочная деятельность под кнутом. Война диктовала свои законы.
Меня встретил управляющий, Лебедев — тот самый, что был в Красноярске, переведенный сюда за умение выжимать максимум из возможного. Его лицо было серым от усталости, глаза запавшие, но горели холодным огнем фанатичной решимости.
— Ваше сиятельство, — он поклонился, едва касаясь рукой фуражки. — Третий цех вышел на проектную мощность по снарядам. Четвертый — отстает. Не хватает легированной стали. Ждем эшелон с Уфы. Если придет…
— Если не придет? — спросил я, шагая по гулкому, пропахшему машинным маслом и угольной пылью цеху. Мимо сновали рабочие, женщины в платках, подростки. Их лица были изможденными, потными. Взгляды, брошенные в мою сторону, — быстрые, исподлобья, без радости, без ненависти. С усталой покорностью.
— Если не придет… — Лебедев сглотнул. — Будем переплавлять рельсы. Качество упадет. Снаряды могут рваться в стволах. Риск огромный.
Я остановился у станка, где подросток лет пятнадцати, стоя на ящике, точил болванку для корпуса гранаты. Его руки дрожали от усталости или от страха. Рядом, у раскаленной печи, работали двое взрослых мужчин. Один хромал, волоча ногу — старый фронтовик?
— Людей хватает? — спросил я, хотя знал ответ.
— Не хватает, ваше сиятельство, — ответил Лебедев без колебаний. — Мобилизация забрала лучших, самых крепких. Остались старики, женщины, дети да те, кого забраковала медкомиссия. Работаем по двенадцать часов. Паек… паек стараемся держать, но мука с примесями, мясо — редкость. Устают. Ошибаются. Брак растет.
Он указал на угол цеха, где грудился ящик с явно кривыми, некондиционными корпусами снарядов. Утиль. Потерянные время, силы, ресурсы.
— Агитаторы? — спросил я тише.
Лебедев нахмурился. — Есть. Шепчутся. Особенно в обеденные перерывы. Говорят, что война — не их дело. Что пока мы тут снаряды льем, их семьи в деревнях голодают. Что Петер… что Его Императорское Высочество — лишь кукла. Требуют мира любой ценой. — Он понизил голос. — Вчера в литейке чуть не дошло до драки. Наши… люди Зубова… успокоили. Двух самых активных увели. Но шепоток не утих.
