Сначала начался митинг с целью создания Вольной Тамбовской Земли до начала решений Земского Собора. На следующий день началось восстание в окрестных городах, где гарнизоны либо сдавали оружие, либо переходили на сторону восставших. Захватывались арсеналы и пункты связи. Уже после этого Тамбов за сутки перешёл с боем на сторону Тарасова. Крестьянство добровольно формируется в «Зелёную Армию», численность которой никто достоверно не знал.
После успехов Савнова и Тарасова появились многочисленные сообщения из различных центральных губерний. В Воронеже железнодорожники саботируют ремонты дорог и объявили забастовку. В Сормове рабочие сформировали свою красную гвардию, после чего принялись оказывать сопротивление княжеским отрядам. Под Пензой крестьяне перерезали железнодорожные ветки и отказывались отдавать еду, стреляя по продовольственным отрядам. В Смоленске объявились многочисленные отряды партизан из дезертиров.
Волконские и Долгорукие, забыв на время взаимную ненависть, спешно пытались стягивать силы к Москве, пытаясь задавить новую, страшную гидру. Однако каждый их шаг лишь раздувал пламя. Народ, измученный годами кровавой мельницы, видел в Савнове не узурпатора, а надежду. На мир, может быть справедливость или вовсе конец княжеской вакханалии.
Именно в эти дни, когда воздух в ставке был густ от табачного дыма, бессильной ярости и предчувствия краха, ко мне пришел Зубов. Не с обычным докладом, а с именем, выдернутым из глубин памяти.
— Ваше сиятельство, — начал он, отложив папку со сводками о новых беспорядках на Уралмаше. — Есть один канал. Старый, пыльный. Но, возможно, рабочий. На случай крайней нужды.
Я поднял глаза от карты, где синими и красными флажками обозначались все новые очаги «савновского пожара», подбирающегося к нашим границам. Краем глаза отметил, как боль в старой ране на ноге отозвалась на слово «крайняя». Мы давно в ней пребывали.
— Говори, Зубов. Слушаю.
— Лыков, — произнес он коротко. — Федор Игнатьевич. Помните?
Помнить? Он помог мне в самом начале войны, приведя Сретенского с танками, да и наши дела под Кёнигсбергом тоже забыть было проблематично. Пусть я был и слабо с ним знаком, но если он до сих пор живой, то всё относительно неплохо. Этот человек помог мне остановить бессмысленное наступление под газовые облака немцев.
— Жив? — спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал внезапной искры интереса.
— Жив, — кивнул Зубов. — И, по некоторым данным, не чурается контактов с новыми… силами. В частности, с тамбовскими. Через третьи руки, разумеется. Но канал существует. И он знает, что вы здесь. Знает о Петре Алексеевиче.
Мысли завертелись с лихорадочной скоростью. Лыков. Связи с Тарасовым. Возможный выход на самого Савнова. Это был не просто канал. Это был потенциальный мост через пропасть, в которую мы все стремительно катились. Идея, зреющая в моей голове с тех пор, как я прочитал первый манифест Савнова и увидел его разрушительную силу, вдруг обрела плоть. Что если?..
— Устроить встречу, — сказал я, не как вопрос, а как приказ. — Тихо. Без свидетелей. Скажи ему… — я сделал паузу, подбирая слова, которые должны были дойти до старого циника, — скажи, что князь Ермаков помнит старые заслуги. И что нынешняя игра князей ему осточертела. Что он видит, куда дует ветер. И хочет поговорить. О будущем России. О том, как поставить точку в этой бойне.
Зубов не моргнул. Его профессионализм был выше удивления. Он лишь чуть прищурился.
— Риск огромный, ваше сиятельство. Если узнают…
— Если не попробуем, Зубов, нас сомнут либо Волконские с Долгорукими, объединившиеся против Савнова, а потом и против нас, либо сам этот «Собор», когда его волна докатится до Урала. Наши солдаты уже слушают его радиоголос. Наши рабочие шепчутся о «народной власти». Мы зажаты между молотом и наковальней. Иногда, чтобы выжить, нужно прыгнуть в пропасть, надеясь схватиться за ветку на другой стороне. Лыков — та ветка. Найди его. Передай.
Он кивнул, коротко, по-военному. — Будет сделано.
Ждать пришлось недолго. Лыков, как истинный мастер конспирации, выбрал место и время с изощренной простотой — полуразрушенную часовню в заброшенном приисковом поселке в двадцати верстах от Екатеринбурга. Добраться туда ночью, по раскисшим от оттепели дорогам, на тряском штабном «паккарде» было испытанием. Боль в ноге ныла нестерпимо, сливаясь с общим изнеможением и нервным напряжением. Охрана — только Зубов да двое его самых проверенных людей, замерших в тени у входа.
Он сидел на обломке колонны, кутаясь в поношенную енотовую шубу, в свете фонаря, который держал Зубов. Время и смута наложили на Лыкова свой отпечаток: лицо, всегда напоминавшее мудрую, но хищную птицу, покрылось сетью глубоких морщин, глаза запали, но горели тем же острым, всевидящим интеллектом. Он не встал при моем появлении, лишь слегка кивнул.
— Князь, давно не виделись. Помните, как мы нашу прусскую группировку спасли? Тогда нам казалось, что мы совершаем преступления для того, чтобы не допустить ещё большего преступления. А теперь это лишь история.
