— Играем с огнем, ваше сиятельство. Его «представители» — это шпионы и агитаторы высшей пробы. Они за месяц разложат половину гарнизона. Рабочие на заводах взвоют о немедленных выборах в свой «совет» и отправке делегатов в Москву. Контролировать их будет невозможно.
— Знаю, — ответил я. — Но отказать — значит показать Савнову, что мы боимся. Что мы — часть старого мира, которую нужно смести. Значит, потерять то призрачное доверие, которое начал завоевывать наш «жест» с оружием для Тарасова. Значит, дать ему карт-бланш объявить нас такими же врагами народа, как Волконские и Долгорукие. А это… это объединит против нас и его, и остатки князей, если они уцелеют. Нас раздавят.
Зубов помолчал.
— Тогда — железная изоляция. Место проживания — под усиленной охраной. Никаких контактов с населением без нашего человека. Никаких речей. Только официальные встречи с вами или с уполномоченными. Каждое их слово — на контроле. Каждый шаг. И… готовность в любой момент «обнаружить» их связь с вражеской разведкой и ликвидировать.
Цинично. Практично. По-зубовски.
— Согласен, — кивнул я. — Готовь все. И передай Лыкову: «Принимаем предложение об обмене представителями. Гарантируем безопасность и условия для работы. Ждем. Князь Ермаков. Во имя мира в России».
Ответ пришел быстро, почти немедленно. Краткий и емкий:
«Принято. Наши люди выедут через неделю. Ждите. Б. С.»
Итак, мост был построен. Шаткий, опасный, проложенный над бездной. Я связался с народным восстанием. С теми, кого еще вчера презирал как сброд и разрушителей. Я послал оружие Тарасову, чтобы он убивал солдат князей. Я согласился принять эмиссаров Савнова в сердце своей власти. Все это — чтобы выжить. Чтобы стравить врагов. Чтобы купить время для укрепления армии, для удержания Урала. Чтобы в финале, когда пыль сражений осядет, предъявить России Петра Щербатова и себя как силу, способную дать тот самый «порядок», о котором кричали все — и князья, и Савнов, и измученный народ.
Стоя у окна кабинета в екатеринбургской ставке, я глядел на чадящие трубы Уралмаша. Мартовский ветер гнал по улицам городскую грязь и клочья старых афиш. Где-то там, в Москве, бывший террорист играл в созыв Земского Собора. Где-то на тамбовских полях фанатик Тарасов вел свою «Зеленую Армию» на княжеские штыки. А здесь, на Урале, князь Ермаков, регент мальчика-императора, играл свою собственную, смертельно опасную партию, балансируя на лезвии бритвы между старым миром и новым хаосом. Я сделал свою ставку. Теперь оставалось ждать, чья карта окажется козырной. Или кто первым дрогнет и рухнет в бездну.
Всё бесконечно не могло идти по плану. Сделка с Савновым, пусть пока лишь обмен представителями и отправка оружия Тарасову, висела над городом тяжелой, невидимой тучей. Я знал — тайное не может долго оставаться тайным в воюющем городе, где каждый взгляд исподлобья таит вопрос или донос. Но я не ожидал, что удар придет так скоро и оттуда, откуда менее всего ждал предательства.
Скорую весть принёс Зубов, ворвавшийся в мой кабинет в губернаторском доме с лицом, ещё бледнее обычного, без стука. Его глаза горели холодным огнём тревоги.
— Ваше сиятельство! Чрезвычайное донесение! — его голос был сдавленным, резким. — Зарубин. Он прознал о Савнове, о Тарасове, о грузе на Инжавино.
Ледяная волна страха прокатилась по спине. В кабинете, доверху заваленном картами и боевыми сводками, вдруг стало неимоверно душно. Я отложил карандаш, которым только лишь недавно делал пометку о подозрительной активности Волконских под Казанью — возможно, что реакция на успехи Тарасова, поддержанного нашим оружием.
— Откуда? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Внутри всё клокотало — ярость, страх, презрение к собственной оплошности.
— Лейтенант Ковров. Из штаба Зарубина. — Зубов выдохнул, с силой сжав кулаки. — Глупец. Пьянствовал в «Сибирском трактире» с одним из своих унтеров. Разболтал про «предательство ставки», про «сговор с крамолой», про оружие для «тамбовских шаек». Унтер — наш. Доложил немедленно. Коврова схватили, но… — Зубов махнул рукой с бессильным гневом. — Птичка улетела. Унтер слышал достаточно. И Зарубин… он не спит. Его люди уже рыщут.
Секунды тишины, наполненные грохотом сердца. Ковров. Мелкая сошка в военном аппарате Зарубина, но с доступом к шифровкам, к сводкам тылового обеспечения. Этот идиот, погубивший все наши тончайшие нити интриг одним пьяным бахвальством. А Зарубин… Фёдор Зарубин. Он лишь скрытно презиравший мою «мягкотелость», мои попытки договориться с рабочими, мою осторожность. Для него мир делился на черное и белое, на своих и врагов. И я, заключивший сделку с Савновым — главным врагом всего старого порядка, всего, за что, как ему казалось, мы проливали кровь — автоматически перешел в стан предателей. В стан врагов.
— Что сейчас Зарубин делает? — спросил я, вставая.
