— Риск колоссальный. Каждого гонца могут убить свои же фанатики. Или чужие. Информация просочится — войска могут взбунтоваться. Савнов или Кривошеин воспримут это как слабость, ударят немедленно.
— Я знаю, — отрезал я. — Но других вариантов нет. Выбирай людей. Самых надежных. Умных. Хладнокровных. Знающих толк в конспирации. И… готовых не вернуться. Поедут с полномочиями. Моей подписью. Печатью… Петра Алексеевича.
Последнее далось особенно тяжело. Использовать его имя в этом акте капитуляции.
— Печатью? — уточнил Зубов, и в его голосе впервые прозвучал легкий металлический отзвук удивления.
— Печатью, — подтвердил я. — Это уже не игра в царя. Это ставка на жизнь. Пусть знают: мы серьезны. Готовы на все. Иди. Время не ждет. Пока Кривошеин и Тарасов грызутся под Харьковом, пока Савнов не укрепился в Москве окончательно. Это окно. Маленькое, грязное окно. Но единственное.
Зубов исчез так же бесшумно, как появился. Его эффективность была пугающей. Уже к полудню он представил мне четверых. Не героев на вид. Не лихих рубак. Тени в поношенной гражданке или неброской военной форме без знаков различия.
Первым отправлялся в Москву к Савнову капитан Лысак. Бывший юрист, призванный из запаса, с феноменальной памятью и умением говорить. Участвовал в предварительных «беседах» с савновскими эмиссарами в Екатеринбурге. Знал их язык, их аргументы. Холодный, как резец. Его задача — пробиться к Савнову, передать предложение о перемирии и Всероссийском съезде. Подчеркнуть нашу готовность к уступкам, включая отречение Петра. Убедить, что дальнейшая война между нами только на руку Кривошеину или возрождающимся князьям. Риск — максимальный. Савновцы ненавидят «княжеских холуев». Могут просто повесить как шпиона.
Второго отправляли на Юг к Кривошеину. Штабс-капитан Борейко. Казак. Бывший разведчик Юго-Западного фронта. Знаток степей, языков. Жесткий, прагматичный, с инстинктом выживания. Его маршрут — самый опасный: через разоренную войной Украину, где хозяйничали и «зеленые», и банды, и, возможно, уже передовые части Кривошеина. Вести — предложение перемирия и участия в Съезде. Акцент на «восстановление порядка законным путем», на угрозе анархии Савнова и мужицкого бунта Тарасова. Намекнуть, что мы можем стать буфером против них на востоке.
Третьего отправляли на поиски Долгоруких. Поручик Свечин. Молодой, но с лицом старика. Из разорившихся дворян, но не озлобившийся. Умел находить общий язык с аристократами. Знаток генеалогий, светских условностей. Его искали — где-то на юге, возможно, пытались пробиться к казачьим областям или к Черному морю. Задача — найти, убедить, что их игра проиграна. Что единственный шанс сохранить лицо и, возможно, влияние — присоединиться к мирной инициативе, войти в Съезд как легитимная сила старой России. Риск — быть принятым за предателя или убитым своими же в приступе отчаяния.
Четвёртый двигался к Тарасову, если тот уцелел. Унтер-офицер Громов. Бывший фельдшер. Из крестьян Тамбовщины. Знал местные говоры, нравы. Выносливый, как лошадь, с умением вызывать доверие у простых людей. Его путь — самый неопределенный. Искать остатки «Зеленой Армии» в хаосе после Харькова. Задача — передать Тарасову: война с Кривошеиным и нами — самоубийство для мужиков. Пусть шлет делегатов на Съезд, где можно будет решить вопрос о земле законно, голосом всей России. Риск — быть растерзанным своими же как «изменника» или убитым казаками Кривошеина.
Я вручал каждому толстый конверт с моими письмами, написанными не казенным слогом, а с горькой прямотой, почти отчаянием. Описанием Нижнего как символа общего краха. Цифрами потерь. Гарантиями неприкосновенности для парламентеров. И главное — призывом: Остановитесь. Дайте России передохнуть. Дайте собраться тем, кто еще не сошел с ума от крови. Каждому дал отдельный шифр для радиосообщений и явки для связных в Екатеринбурге, если удастся прорваться обратно. И каждому пожал руку. Молча. Взгляд — единственная благодарность и извинение за то, что посылаю их, скорее всего, на смерть.
Провожали их ночью. Не парадно. Тайно. С разных окраин города. На видавших виды подводах, под видом маркитантов или беженцев. Без охраны — она только привлекала бы внимание. Я стоял у окна кабинета, глядя, как последняя подвода с Громовым растворяется в предрассветном тумане за заставой. В горле стоял ком. Не патриотический порыв. Не уверенность в успехе. А гнетущее чувство вины и бесконечной усталости. Я бросил в темную бездну войны четыре щепки. С мольбой о мире. Зная, что их, скорее всего, сожрет пучина. Но другого выхода не было. Это был последний, отчаянный жест утопающего.
