Я пробежал глазами скупые, отрывистые строчки, набранные неровной машинописью. Текст дышал отчаянием и бессильной яростью:
«Всем… Всем… Кто ещё верен Империи… Кремль пал… Мятежники прорвались из Москвы… Долгорукие отступили на юг… без согласования… Оставляют меня одного… Окружён в районе Лефортово… Противник продолжает наседать… Штаб под угрозой… Прошу… Немедленной помощи… Или спасения… Князь Волконский…»
Последние слова были почти неразборчивы. Радист, видимо, торопился, бросал ключ. А потом — тишина. Больше эфир Волконского не подавал признаков жизни.
Зубов молча наблюдал за моей реакцией. — Наши источники в городе подтверждают. Кремль взят савновцами. Долгорукий с остатками гвардии прорвался через южные предместья. Волконский… Остался. Окружен. Скорее всего, уже мертв или пленен. — Он сделал паузу. — Москва теперь у Савнова. Официально.
Падение Волконского. Один из столпов старого мира, один из главных претендентов на трон, сметен. Не нами. Савновым. Его кровь, его гибель — не наша победа. Это триумф того самого «Земского Собора», чьи эмиссары томятся под надзором Зубова в Екатеринбурге. Это сигнал всей России: старые князья кончились. Начинается новая игра. И мы, с нашей измотанной, обескровленной армией, застрявшей в развалинах Нижнего, с нашим мальчиком-императором где-то за Уралом, — лишь один из игроков. И далеко не самый сильный.
Чувство было странным. Не радость от гибели врага, а пустота. Опустошение после боя и понимание, что главная битва еще впереди. Что взятие Нижнего, стоившее нам такой крови, — лишь эпизод в грандиозной драме распада. Что Кривошеин, этот желтый генерал с юга, наверняка уже знает о падении Москвы и ускоряет шаг. Что Савнов, торжествуя в Кремле, теперь обратит взор на восток, на нас, на нашу добычу — Нижний Новгород и волжский путь.
И как будто в подтверждение этих мрачных мыслей, Зубов протянул еще одну бумагу. Не радиограмму, а донесение от дальних разведчиков, пробиравшихся через южные степи. Текст был лаконичен, как выстрел:
«…у села Мерефа, под Харьковом. Крупное сражение. Части Кривошеина столкнулись с главными силами „Зеленой Армии“ Тарасова. Бой продолжается третий день. Исход неясен. Потери с обеих сторон значительные…»
Тарасов и Кривошеин. Фанатик мужицкой воли и генерал «порядка» с запада. Сошлись в смертельной схватке где-то на бескрайних украинских полях под Харьковом. Два новых хищника, рвущихся к Москве, к сердцу России, схлестнулись раньше, чем достигли цели. Эта новость была как глоток ледяного воздуха. Время. Она давала нам драгоценное время. Время перевести дух здесь, в Нижнем, среди развалин и трупов. Время попытаться собрать в кулак остатки сил. Время, может быть, договориться с Савновым, пока его триумф в Москве не вскружил ему голову окончательно. Или подготовиться к новой волне хаоса, которая неизбежно накатит с запада, независимо от того, кто победит под Харьковом — Кривошеин или Тарасов.
Я посмотрел на дымящиеся развалины Сормова, на широкую, холодную ленту Волги, на желто-синий флаг, трепавшийся на ветру над пробитой ядрами башней нижегородского Кремля. Победа пахла смертью и пеплом. Падение Волконского под Москвой не принесло облегчения, а лишь обозначило новых, куда более страшных врагов. А на юге, за сотни верст, в предместьях Харькова, уже решалась судьба новой, еще не родившейся России. Наша передышка в Нижнем была лишь затишьем перед новой, еще более страшной грозой. И я не знал, хватит ли у нас сил, у моей обескровленной армии, у меня самого, пережить ее.
— Закрепляемся, — сказал я. — Дальше ни шагу. Призываем всех, кого только можем. Тянем войска сюда. Пытаемся закрывать дыры во фронте и надеемся, что зелёные задержат Кривошеева. Возможно, пришло время договариваться.
Мои слова диктовались не усталостью. Я понимал, что моя попытка была ни чем иным, как авантюрой, которую уже не стоит продолжать. Гражданская Война кипела уже несколько месяцев, и за это время полегли слишком многие. Несколько десятков, а может, и сотен тысяч человек оказались в могилах и ямах после многочисленных боев власть имущих. Из Средней Азии постоянно приходили новости о том, что тамошняя власть целиком и полностью перешла к степным бандитствующим ханам, которые резали друг друга с ещё большим увлечением, чем делали это русские правители. Сейчас они сражались друг с другом, но непонятно, что будет дальше. Пожалуй, только в Калифорнии и Аляске сейчас ситуация была относительно спокойной — люди там жили ещё спокойно, а власть осталась за русскими губернаторами, готовыми пресечь любые преступления и волнения.
Существовал всегда громадный шанс того, что наша война в будущем превратится в бесконечное столкновение бедных разрозненных отрядов на обширных опустошённых землях России. Я подозревал, что могло ещё несколько лет к ряду, но не хотел этого. Война тянулась слишком долго, не хотелось растягивать её даже на год.
