Съезд только начался. Главная битва — битва слов, амбиций и страхов — была впереди. И я, князь Ермаков, регент без императора, командующий без армии, стоял посреди этого безумия не игроком, а последним жандармом призрачного мира. Надзирателем на вулкане. И вулкан только начинал роптать.
Тишина в зале Нижегородской Думы была густой, тягучей, как неостывшая кровь на камнях Сормова. Она давила на уши, на виски, на самое душу. Воздух, пропитанный запахом сырой штукатурки, пороховой гари, дешевого табака и человеческого пота — пота страха, ненависти, расчетливого напряжения — казалось, мог воспламениться от одной искры. Я стоял у длинного стола, покрытого когда-то зеленым сукном, а ныне — грубой мешковиной, и чувствовал на себе тяжесть взглядов. Взглядов-кинжалов, взглядов-щупов, взглядов-петель.
Семыкин, савновский председатель, смотрел с вызывающей, нарочитой расслабленностью, но пальцы его нервно барабанили по столу. Его «народные делегаты» — рабочий с перекошенным от вечного недовольства лицом, солдат с пустым взглядом фронтовика, интеллигент в пенсне, прячущий страх за напускной важностью — были напряжены как струны. Туровцев, кривошеинский генерал, сидел выпрямившись, как палка, его холодные, бегающие глаза сканировали зал, оценивая угрозы, возможные укрытия. Казачьи есаулы за его спиной держали руки на шашках, их презрительные усмешки были адресованы всем сразу. А Долгорукий… Бедный князь Долгорукий. Он съежился на своем стуле, как перепуганный птенец, его старческие, мутные глаза блуждали, не находя опоры. Его свита из двух поношенных аристократов выглядела не лучше. Наши — Зубов, бесстрастный как идол, и неожиданно воскресший Громов, все еще бледный, с тенью пережитого кошмара в глазах, но державшийся с упрямым достоинством крестьянина.
Мои «тихие» по периметру зала были статуями. Но я знал: их пальцы лежат на спусковых крючках, их уши ловят каждый шорох. Зубов подготовил все. Даже эту жуткую тишину.
— Господа делегаты… — мой голос прозвучал хрипло, неожиданно громко, нарушая гнетущее молчание. Он резанул по нервам, заставил вздрогнуть даже Туровцева. — Мы собрались здесь не праздновать победу. Не делить шкуру неубитого медведя. Мы собрались у края пропасти, которую сами же вырыли. Город за этими стенами — не свидетель триумфа. Он — памятник нашему общему безумию. Памятник из развалин и костей.
Я сделал паузу, давая словам осесть. Семыкин нахмурился, почуяв не ту ноту. Туровцев напрягся еще больше.
— Мы топчемся на месте, как слепые котята, предлагая друг другу условия, которые лишь маскируют желание добить противника при первой же возможности. Перемирие? Развод войск? Вопрос о власти? Все это — слова. Пока нет легитимности, признанной всеми, эти слова ничего не стоят. Они — бумага, которую первый же пушечный выстрел разорвет в клочья. В зале зашевелились. Шепоток пробежал по рядам савновцев. Туровцев резко повернул ко мне голову.
— Что вы предлагаете, князь? — прозвучал голос Семыкина, нарочито громкий, «митинговый». — Капитуляцию перед «законным» государем? — Он язвительно подчеркнул последние слова.
— Я предлагаю выход! — перебил я его, повысив голос. Внутри все клокотало — страх, ярость, отчаяние, но голос должен был звучать железно. — Выход, который может дать только один человек во всей России. Человек, чья легитимность, пусть и оспариваемая вами, господа, но все же укоренена в веках. Человек, который не запятнан кровью этой бойни, как мы запятнали себя. Император Всероссийский Петр Алексеевич.
Тишина стала абсолютной. Даже дыхание казалось громким. Семыкин открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но замер. Туровцев замер с выражением крайнего изумления. Долгорукий уронил платок.
— Да, — продолжал я, наступая. — Только фигура Петра Щербатова, последнего отпрыска Рюриковичей по женской линии, признанного Земским Собором 1613 года, может дать санкцию, которая придаст будущему России высшую, непререкаемую легитимность. Санкцию, недоступную ни предводителю восстания, — я кивнул в сторону Семыкина, — ни командующему армией, — взгляд к Туровцеву, — ни даже собранию потомков древних родов, — слабый кивок Долгорукому.
— Что вы задумали, Ермаков? — прошипел Туровцев. Его рука непроизвольно сжала рукоять нагана. Мои «тихие» у стен сделали едва заметное движение.
— Я задумал дать России шанс! — парировал я. — И этот шанс привезен сюда, в Нижний Новгород. С риском для жизни, под охраной верных людей. Позвольте представить вам… Его Императорское Высочество Государь Император Петр Алексеевич!
Дверь в глубине зала распахнулась. На пороге стояли двое «ударников» Гусева в черных кожанках и касках, автоматы наизготовку. А между ними — Петр.
