Я закрыл глаза. Еще две жизни. Еще кровь на руках. Но это был расчетливый удар хирурга, отсекающий гангрену. Когда через несколько минут делегаты вернулись в зал, атмосфера была иной. Среди савновцев царило подавленное возбуждение и страх — Шилов был их «крайним». Теперь умеренные брали верх. Кривошеинцы выглядели озадаченными, но Туровцев имел вид человека, избавившегося от проблемы. Весть о возможном признании Тарасова, переданная Громовым, также действовала умиротворяюще.
Голосование было почти формальным. Временный Верховный Совет был учрежден. В его состав вошли: от «Народной Воли» — Семыкин и еще двое умеренных; от «Армии Порядка» — Туровцев и его правая рука майор Крутов; от «Правительства России» — я сам и Зубов; от «Исторического Сословия» — князь Долгорукий и один из его людей. Местом работы Совета избрали Екатеринбург — как «тыловой, промышленный центр, не запятнанный недавними боями». Объявлялось всеобщее перемирие на всех фронтах с 00:00 следующего дня. Начиналась подготовка к выборам Учредительного Собрания. Петр подписал соответствующий «Акт» дрожащей рукой, но твердо. Его роль «дарителя воли» была сыграна.
Поздно ночью, когда последние делегации под усиленной охраной разъехались по своим секторам, а Петр, сраженный нервным истощением, наконец уснул под охраной Гусева, я стоял в разбитом кабинете губернаторского дома. За окном лежал темный, израненный Нижний. Зубов молча протянул мне первую листовку, только что отпечатанную на захваченной в городе типографии. Крупными буквами:
'РОССИЯНЕ! ВОЙНЕ КОНЕЦ!
По Воле Государя Императора Петра Алексеевича и Решению Всенародного Съезда в Нижнем Новгороде:
ОБЪЯВЛЕНО ВСЕОБЩЕЕ ПЕРЕМИРИЕ!
УЧРЕЖДАЕТСЯ ВРЕМЕННЫЙ ВЕРХОВНЫЙ СОВЕТ для подготовки ВЫБОРОВ во ВСЕНАРОДНОЕ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ!
Собрание, избранное ВСЕМ НАРОДОМ, решит судьбу России!
ГАРАНТ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА и ЗАЩИТНИК НАРОДНОЙ ВОЛИ — РЕГЕНТ КНЯЗЬ ИГОРЬ ЕРМАКОВ!
ДА ЗДРАВСТВУЕТ МИР! ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАРОДОВЛАСТИЕ!'
Под текстом — стилизованный портрет Петра в обрамлении лавровой ветви и изображение здания Думы в Нижнем.
— Поезд тронулся, князь, — тихо произнес Зубов. — Пропаганда по всем каналам уже запущена. Радио, листовки, агенты. Акцент на Петре, мире, выборах и вашей роли.
Я взял листовку. Бумага была шершавой, края — неровными. Как и наше «мир». Как наша «легитимность». Великая Манипуляция началась. Мы превратили Петра из обузы в икону примирения. Мы загнали врагов за один стол под вывеской «Верховного Совета». Мы объявили перемирие и выборы. Зубов контролировал аппарат Совета и подготовку выборов в нашей вотчине. Лыков каналами тянулся к Тарасову, обещая землю. Уральские заводы должны были работать на благо «переходного периода», то есть на нас. Но пропасть была не преодолена. Она была лишь прикрыта шатким мостком. Савнов будет рваться к реальной власти в Совете. Кривошеин не выпустит из рук армию. Тарасов потребует немедленного раздела земли. Радикалы, оставшиеся в тени, затаились. А Петр… Я посмотрел на дверь комнаты, где спал мальчик. Его роль «скорбящего монарха» только начиналась. Поездки по войскам, госпиталям, благословение мира… Это вызовет слезы у баб и усталых солдат. Но это же сделает его мишенью.
— Да, Зубов, — я смял листовку в кулаке, потом разгладил и положил на стол. — Поезд тронулся. Теперь главное — не дать ему сойти с рельс. И дотащить до станции под названием «Власть». Какой бы она ни была. Холодная усталость накатывала волной. Но отступать было некуда. Фигура была поставлена. Оставалось играть. До конца.
Дымчатое утро застало нас у перрона нижегородского вокзала. Поезд, названный с безжалостной иронией «Императорским», был уродливым гибридом из разномастных вагонов: трофейный салон-вагон Волконских, переделанный под купе Петра, несколько теплушек для охраны Гусева, платформы с броневиком и зениткой. Запах солярки, угля и свежей краски, которой спешно замалевали гербы прежних хозяев, висел тяжело. Петр стоял у окна своего вагона, прижав ладонь к стеклу. Его профиль, острый и бледный, казался вырезанным из желтого воска. Он смотрел не на провожающих — кучку наших офицеров и дрогнувших от холода местных чиновников — а куда-то вдаль, за разбитые корпуса сормовских заводов, к широкой, холодной ленте Волги. В его взгляде была не детская тоска, а взрослая, леденящая отрешенность. «Кукла, которую везут на показ», — пронзила меня мысль, и стыд обжег, как кипяток.
— Все готово, князь, — голос Зубова прозвучал рядом, бесцветный, как всегда. Его люди, тени в поношенной штатской одежде, уже растворились в толпе на перроне и в вагонах третьего класса. — Маршрут утвержден: Казань, Самара, Саратов, Царицын, затем Воронеж, Тула, Москва. В крупных узлах — выступления, встречи с делегациями. В остальном — проезд с минимальными остановками. Гусев обеспечивает непосредственную охрану кортежа на земле.
— А на душе? — спросил я тихо, не глядя на него. — Гарантии там? — Я кивнул в сторону вагона Петра.
