Он был бледен как полотно. Его тонкая фигурка в простом, но чистом мундирчике преображенного лейб-гвардии Семеновского полка казалась хрупкой игрушкой на фоне стальных гренадеров. Но он держался прямо. Невероятно прямо. Глаза, огромные, синие, как осколки зимнего неба, широко открытые, смотрели не в пол, а прямо перед собой, через весь зал. В них читался не детский испуг, а какая-то леденящая, не по годам сосредоточенность, смесь ужаса и невероятной воли. Ольга сделала свое дело за те дни и ночи, что мы готовились. Она вбила в него эту роль как гвоздь.
Гусев, стоявший чуть позади, с перевязанной рукой и лицом, на котором застыла гримаса предельной бдительности, чуть подтолкнул мальчика вперед. Петр сделал несколько шагов в зал. Шаги отдавались гулко в мертвой тишине. Все замерли, завороженные этим призраком старой России, явившимся в самое пекло новой.
— Ваше Императорское Высочество… — я поклонился низко, с непритворным, внезапно нахлынувшим чувством. Не к государю. К ребенку, которого вел на заклание. — Благодарю вас за мужество.
Петр остановился рядом со мной. Его маленькая рука сжала край стола так, что костяшки побелели. Он кивнул мне, едва заметно. Потом перевел взгляд на собравшихся. Казалось, он видит не людей, а нечто огромное и страшное за их спинами.
— Господа… — его голосок, чистый, высокий, чуть дрожал, но не срывался. Ольга и Зубов тренировали его безжалостно. — Мой регент… князь Ермаков… говорил со мной. Он показал мне… что видел. Разрушенные города. Могилы. Страдания народа.
Он сделал паузу, глотая воздух. В зале не слышно было даже дыхания.
— Я… я не хочу больше этого. Я не хочу, чтобы из-за имени моего… или имени моих предков… гибли люди. Россия устала. Россия хочет мира. И права… самой решать свою судьбу.
Слова, заученные до автоматизма, звучали странно искренне из его уст. Может, потому что за ними стоял реальный, детский ужас перед тем, что он видел по дороге сюда — разбитые эшелоны, переполненные госпитали, лица беженцев.
— Поэтому… от имени Дома Щербатовых… я, Петр Алексеевич… добровольно отрекаюсь от самодержавных прав на престол Российский.
Ропот, как раскат далекого грома, прокатился по залу. Семыкин вскочил. Туровцев схватился за рукоять нагана. Даже Долгорукий ахнул.
— Но! — Петр вдруг повысил голос, и в нем прозвучала неожиданная сталь. — Я передаю верховную власть и право определения будущего устройства России — Всенародному Учредительному Собранию! Собранию, которое должно быть избрано всем народом России! На основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права! Мужчинами и женщинами! Без различия сословий, национальностей и вероисповеданий!
Теперь ропот перерос в гул. Глаза савновцев загорелись. Всеобщее избирательное право? Это был их лозунг! Туровцев нахмурился: «женщины»? «Без различия»? Это пахло хаосом. Но «Учредительное Собрание» — звучало солидно, по-государственному.
— Чтобы подготовить и провести эти выборы честно и в условиях прекращения братоубийственной войны… — продолжал Петр, его голос набирал силу, словно он входил в роль, — я повелеваю образовать Временный Верховный Совет. Совет, в который войдут достойнейшие представители ВСЕХ сил, собравшихся здесь: от Народной Воли господина Савнова, — кивок Семыкину, — от Армии Порядка господина Кривошеина, — взгляд к Туровцеву, — от законного правительства России, — легкий жест в нашу сторону, — и… как хранители исторической преемственности… представители древних родов России. — Едва заметный кивок Долгорукому. Старик расплакался тихо, утираясь платком.
— Только Временный Верховный Совет, действующий под сенью моей, последней санкции Рюриковичей, может обеспечить легитимность будущего Собрания! Только он может гарантировать, что выборы пройдут не под дулами пушек, а под защитой закона и общего согласия! Только он может положить конец крови и дать России шанс на мирное будущее!
Он закончил. В зале повисла тишина, еще более оглушительная, чем до его появления. Петр стоял, слегка дрожа, но с поднятой головой. Его синие глаза блестели от подавленных слез и недетской решимости. В этой хрупкой фигурке, в этом звонком голосе, произнесшем слова всеобщего избирательного права и мира, было что-то, что сломило лед недоверия хотя бы на мгновение. Даже у саркастичных казачьих есаулов исчезли усмешки. Даже у Туровцева рука оторвалась от нагана.
Я шагнул вперед, подхватывая инициативу. Момент был критический. Любая заминка — и чары рассеются.
