— Гарантий нет, князь. Есть расчет. Пока Верховный Совет в Екатеринбурге копошится в спорах о процедуре выборов, пока Кривошеин перебрасывает свои потрепанные дивизии к Курску, а Савнов укрепляет митингами Москву — мы должны завоевать то, что не возьмешь штыком: симпатии. Или хотя бы жалость. Народ устал. Он хочет лица, знамени, хоть какого-то знака, что этот ад кончается. Петр — этот знак. Хрупкий, но пока единственный.
Расчет. Всегда расчет. Даже эта поездка — не покаяние, а холодная ставка. Но глядя на спину мальчика за стеклом, на его тонкую шею, беззащитную под воротником мундира, я чувствовал не стратега, а палача, ведущего жертву на эшафот. Ольга, выйдя из вагона, прошла мимо нас, не глядя. Ее лицо, когда-то столь живое, было замкнутым, как крепость. Она не простила мне этого «турне». Для нее Петр был родичем, а не разменной монетой. Она взяла на себя роль его тени, наставницы в этой страшной игре на публичность, но плата за это была видна в глубине ее глаз — тихий, непрекращающийся ужас.
Свисток паровоза, пронзительный и тоскливый, разрезал утренний воздух. Поезд дернулся, заскрежетал колесами. Мы тронулись. Началось.
Казань встретила нас не триумфом, а серой пеленой дождя и настороженной тишиной. Город, переходивший из рук в руки десятки раз за войну, был похож на затравленного зверя. На вокзале — толпа, но не ликующая. Серые лица, стоптанные сапоги, платки на головах баб. Глаза — пустые, усталые, или колючие от недоверия. Петр, ведомый Ольгой и фланкируемый «ударниками» Гусева в черных кожанках, ступил на перрон. Его мундирчик казался нелепой бутафорией на фоне разбитых стен и закопченных пулеметных гнезд на крыше. Гул пробежал по толпе: «Царевич!», «Отрекший!», «Щербатов!». Не «ура», а шепот, полный вопроса.
Губернатор — вернее, то, что им назначил наш военный комендант, бывший прапорщик с нервным тиком — начал заикаться приветственную речь. Петр стоял, вытянувшись, бледный. Ольга тихо подтолкнула его. Он шагнул вперед, к самому краю перрона, где за деревянным барьером теснились люди. Внезапная тишина. Дождь стекал по его щекам, смешиваясь с потом страха.
— Люди… — его голосок дрогнул, но не сорвался. Ольга тренировала его безжалостно. — Я видел… ваши дома. Разруху. Я видел раненых. Вдов. Сирот. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. Толпа замерла. — Война… это ад. Ад, который я… который мы все должны остановить. Перемирие — только начало. Мирный труд… школы… хлеб… — слова звучали заученно, но в его глазах, широко открытых, синих, горела искренняя боль. — Я не обещаю рая. Я… прошу вас верить. Верить, что Учредительное Собрание, которое вы выберете сами… даст нам шанс. Даст России будущее без виселиц на площадях и пулеметов на перекрестках!
Он не кричал о легитимности Рюриковичей. Он говорил о мире. О хлебе. О школах. О боли. И это сработало. Сперва робкое хлопание одной ладони. Потом еще. Потом гул одобрения, не громкий, но теплый. Баба в рваном платке всплакнула. Старик с георгиевским крестом на потертой шинели вытянулся. Петр, ободренный, улыбнулся — неуверенно, по-детски. И эта улыбка, такая хрупкая и настоящая на фоне казенной бутафории, растрогала даже самых угрюмых. В тот момент я понял: Ольга была права. Не сила, не страх, а эта детская незащищенность, смешанная с искренним состраданием — вот ключ.
Но ад всегда рядом. Вечером, на пути в губернаторский дом, грянул выстрел. Пуля пробила стекло нашего автомобиля и впилась в обшивку в сантиметре от головы Петра. Ольга вскрикнула, прикрыв его собой. Гусев, сидевший рядом, рыкнул что-то в рацию. Машина рванула с места. Началась погоня, стрельба в темноте. Стрелявшего — какого-то юнца в рваной студенческой тужурке — настигли в переулке. Он орал, захлебываясь: «Долой монархию! Да здравствует Савнов!» Перед тем, как зубовские люди увезли его в подвал, он успел плюнуть в сторону нашего кортежа. Петр весь вечер молчал, не притронувшись к ужину. Его глаза были огромными от ужаса. «Игрушка в руках палачей», — снова прошипела во мне совесть. Зубов докладывал позже: «Одиночка. Не савновский эмиссар. Просто фанатик. Таких тысячи».
