Я подтолкнул Петра вперед. Он шагнул к краю помоста, глядя прямо в лица мужиков. В его глазах не было страха теперь. Была решимость.
— Дедушки! Бабушки! — его голос звенел чистым металлом. — Я… я не знал. Не знал, как вам тяжело. Но я вижу. И я клянусь… мы сделаем все. Чтобы был мир. Чтобы была ваша земля. Помогите нам. Не губите шанс. Ради детей. Ради будущего.
Он замолчал. И тут произошло неожиданное. Одна из баб в передних рядах, морщинистая, как печеная картошка, вдруг всплеснула руками:
— Батюшка Царевич! Да ты же дитятко! Совсем дитятко! — И, не сдерживаясь, разрыдалась. Этот плач, искренний и горький, переломил ситуацию. Мужики зашумели, замахали руками: «Ладно, князь! Поверим!», «Только смотри, не обмани!», «Царевичу нашему верим!». Толпа уже не давила, а скорее обступала Петра с жалостью и каким-то грубым участием. Он спустился с помоста, подошел к плачущей бабе, взял ее натруженную руку. Она упала перед ним на колени, причитая. Он поднял ее. Никаких слов. Только жест. И этот жест стоил десятка речей. В тот вечер, уезжая, я видел, как мужики долго стояли у дороги, провожая нас. Не с восторгом, но и не с ненавистью. С осторожной надеждой. И впервые за долгие месяцы я почувствовал не тяжесть обмана, а слабый, как росток из трещины асфальта, отсвет правоты. Мир был нужен. Не для интриг, а для этой бабы, для этих мужиков, для их земли. Для жизни.
Царицын. Город-крепость, город-котел. Здесь пахло не только Волгой и рыбой, но и гарью недавних боев, и порохом не утихшей вражды. Город был под контролем казачьих частей, формально присягнувших Кривошеину. Его «желтые» флаги висели рядом с нашими бело-зелеными, но это соседство было враждебным. Атаман местных казаков, есаул Богаевский, человек с лицом, как изрубленным саблей, и хитрыми глазками, встретил нас на вокзале с подчеркнутой холодной вежливостью. Его казаки в кубанках с желтыми лампасами держались обособленно, бросая на «ударников» Гусева вызывающие взгляды.
— Город на взводе, князь, — доложил Зубов, пока мы ехали в резиденцию. — Казаки недовольны перемирием. Ждут приказа Кривошеина «навести порядок». Рабочие с завода «ДЮМО» бастуют, требуют повышения пайка и вывода казачьих патрулей. Богаевский грозится «применить силу».
Встреча с «делегацией трудового народа» в здании биржи превратилась в кошмар. Рабочие, озлобленные, с перекошенными от голода и злости лицами, требовали немедленного улучшения условий, угрожали новой стачкой. Богаевский, присутствовавший «для порядка», ехидно улыбался. Петр пытался говорить о мире, о будущем, но его заглушали крики: «Хлеба!», «Долой казаков!», «Когда заводы начнут для мира работать?». Внезапно кто-то швырнул из толпы гнилую картофелину. Она угодила Петру в грудь, оставив грязное пятно на мундире. Ольга вскрикнула. Гусев рванулся вперед, заслоняя Петра, его люди подняли автоматы. Казаки Богаевского схватились за шашки. Воздух наэлектризовался до предела. Казалось, кровопролитие неизбежно.
Петр отстранил руку Гусева. Он шагнул вперед, к самому краю сцены. На его лице не было страха. Была ледяная ярость. Яркая, недетская.
— Молчать! — его голос, неожиданно сильный и резкий, как удар хлыста, оглушил зал. Даже орущие рабочие замолчали, пораженные. Петр сгреб соринку с мундира, показал ее толпе. — Это? Это ваш протест? Бросить гниль в того, кто приехал говорить о мире? О вашем будущем⁈ — Он закричал, и в крике этом был гнев не за себя, а за ту самую разрушенную Россию, которую он видел из окна вагона. — Я видел мертвых! Видел сожженные деревни! Видел детей, жующих кору! И вы… вы бросаетесь картошкой⁈ Пока вы делите паек и власть, Россия умирает! Умирает от вашей злобы! От вашего недоверия! — Он задыхался, но продолжал, тыча пальцем в ошеломленную толпу: — Вас обманывали? Да! Князья! Генералы! Народные вожди! Все обманывали! А теперь шанс! Шанс самим решить! На выборах! Мирно! Без крови! И вы… вы готовы его растоптать⁈ Из-за гнилой картошки⁈
Он замолчал, тяжело дыша. В зале стояла гробовая тишина. Рабочие опустили головы. Баба, стоявшая впереди, всхлипнула: «Прости, Царевич… Озверели…». Богаевский перестал улыбаться. Он смотрел на Петра с новым, оценивающим интересом.
— Я не волшебник, — продолжил Петр, уже тише, но с прежней страстью. — Я не дам вам хлеба из воздуха. Но я обещаю: пока я дышу, я буду делать все, чтобы мир устоял. Чтобы выборы состоялись. Чтобы вы сами сказали свое слово. А недовольство… недовольство донесите до делегатов. До будущих народных избранников. Не кулаками! Не стрельбой! Иначе… иначе мы все сгинем в этой яме! Вместе!
