Горю его не было предела. Когда он смотрел на Анну, ему хотелось кричать, плакать — казалось, ее смерть неизбежна, и он ничего не может сейчас исправить… Ах, как ему хотелось вернуться хотя бы на день назад, все переиначить! Чем больше он об этом думал, тем более невозможным это представлялось, и от этого становилось еще больнее…
— Анна, Анна, Анна… — шептали его губы, а глаза закрывала пелена непереносимой печали, и ему казалось, что это слезы, но глаза были сухими. И от этого боль становилась еще сильнее, и выплеснуть ее он не мог.
Вернулась Кика, что-то проверещала своим тоненьким голоском и присела рядом с Хелином на корточки.
— Что она сказала? — спросил Хелин.
— Королевы решили, что вы погибли в болоте, — сказал хозяин. — Знаешь, они охотно верят самим себе и не верят другим… Может быть, потому что им так проще жить…
Ах, как горячо стало у Хелина в груди! Еще никогда ему не доводилось испытывать такого приступа гнева, обжигающего, рвущегося наружу, способного сокрушить одной своей силой!
Даже Кика отодвинулась, словно почувствовала этот пожар в груди. А хозяин вопросительно поглядел на Хелина.
— Им проще? — воскликнул Хелин. — О, если бы я мог сжечь их, я сделал бы это! Мерзкие ведьмы! Разве они стоили Анниной жизни? Да они и мизинца ее не стоили!
— Сдержись, пожалуйста, — попросил его хозяин. — Сила твоего гнева столь велика, что может совершиться еще одно зло, а Черный Истукан питается совершенным злом, и зло питается его силой… Если не кормить Истукана, он ослабнет, и зла станет меньше…
Хелин удивленно поднял на него глаза.
Первый раз он слышал за долгое время об Истукане. Этот человек знает о нем?
— Кто вы? — едва слышно спросил он. — Откуда вы знаете об Истукане?
— Видишь ли, о нем знают все, — вздохнул хозяин. — Но кто решится назвать его своим именем? Нет, его предпочитают называть по-разному… Найди человека, который не боится его, не находится в рабстве… Все тайком поклоняются ему, приносят жертвы, и он по настоящему владеет всеми.
— Я не боюсь его! — вскинулся Хелин. Глаза его сверкнули гневом, болью и яростью. Опасная мешанина, отметил про себя хозяин.
— Ты горяч, — тихо промолвил он, глядя мальчику в глаза. — Но задай себе вопрос, не слишком ли ты горяч?
— Уж лучше быть горячим, чем теплым, — возразил Хелин. — Если Анне не суждено покончить с этим чудовищем, тогда я сам сражусь с этим вашим Черным Истуканом, он ведь простой истукан! Я укажу ему надлежащее место! Этан научил меня владеть мечом, а Андрей стрелять из лука!
— Этан? — тихо переспросил хозяин.
Он еще что-то хотел спросить, не сводя с Хелина удивленных глаз, но не решился — предпочел промолчать.
Губы его шевельнулись, но он запретил им, хотя слова и рвались наружу, но озарившая его голову догадка была так странна, так неправдоподобна, что он предпочел оставить ее догадкой, не более того…
В конце концов, легенды не всегда оказываются правдой.
Кика принесла отвар, которым они напоили Хелина, и — немного, совсем немного, удалось влить в открытый ротик княжны, чтобы подкрепить ее силы.
Княжна все еще металась в горячке, губы ее теперь шевелились, и она то обнимала Марго, то пыталась сбросить ее.
— Может быть, кошка ей мешает? — спросил Хелин и даже сделал снова движение к Марго.
Нет… Марго даже не среагировала на его попытку забрать ее от Анны. Она только сильнее обняла девочку за шею, почти уткнувшись своей мордочкой в Аннино лицо.
— Не трогай их, — попросил хозяин. — Пока ты еще не понял главного — нельзя любви мешать действовать… Понимаешь, мальчик, иногда любовь требует от тебя подвига, требует жертвы…
— Но Анне жарко, — возразил Хелин.
— Ей не жарко, — покачал хозяин головой. — Оставь их в покое. Лучше посиди с нами, да расскажи, как вы оказались в здешних краях… О чем-то я догадываюсь и сам, но твой рассказ поможет мне понять, что я должен сделать.
Анне казалось, что она плывет по небу, вот только это небо черное, страшное и горячее, как раскаленная сковорода.
Она слышала чьи-то голоса, голоса звучали очень далеко, и один из них принадлежал Хелину. Ей очень хотелось позвать его, успокоить — ведь Хелин был чем-то взволнован, но от него ее отделяла туманная завеса, такая глубокая, что и пропасть покажется мелкой!
Еще был женский голос, этот звучал совсем близко, был ясным и хорошо слышным.
— Не сопротивляйся мне, — шептал этот голос вкрадчиво. — Я умею делать так, что тебе не будет больно…
Анна пыталась оттолкнуть этот голос от себя, не слышать его, зажать уши, но ничего не получалось.
Голос пел, и пел сладко, чем дольше Анна слушала эту песенку, тем меньше ей хотелось сопротивляться, хотя она и понимала, что подчиняться этой сладкоголосой особе ни в коем случае нельзя.
— Станешь свежей, как распустившийся цветок, — пела женщина. — Чистой, как иней на ветвях…
Песенка была странной и одновременно простой, как звук флейты… Анна вспомнила о флейте Крысолова и тряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение.
— Унесешься на крыльях ветра туда, где царит молчаливый покой…
