И тогда поднялся От, чтобы сказать слово в защиту Ориона.
— Молодой лорд быстр, как его гончие, — сказал он. — Он охотится от зари дотемна и в своих походах добирается до самых отдаленных холмов, и все же возвращается домой ничуть не устав.
— Это просто молодость, — ответил на это Гухик, и с ним согласились все, кроме Трела.
А потом Трел встал и сказал:
— Орион знает законы леса и повадки зверей так хорошо, как не может знать их ни один человек.
— Ты сам научил его всему, — снова возразил Гухик. — Никакого волшебства тут нет.
— И ничего
И некоторое время старейшины спорили, жалея, что магия, на которую они надеялись, так и не проявилась, ибо не было ни одной долины, в которой хоть раз не случилось бы ничего исторического, как не было деревни, чье название — хотя бы совсем непродолжительное время — не было у всех на устах, и только селение Эрл осталось не занесенным в анналы исторической науки, и ни в одном из пронесшихся столетий не прославилось оно, скрытое грядой обступивших его холмов. Теперь же все планы старейшин, которые они так давно задумали и осуществили, оказались расстроены, и они видели надежду лишь на дне своих кружек с клеверным медом июльского сбора. Именно к этому благословенному напитку обратились они теперь, и он показался старейшинам приятным и в меру крепким.
Прошло совсем немного, и в их головах сами собой возникли и засверкали новые планы и идеи, и дебаты в маленьком парламенте Эрла возобновились. И уже готовы были старейшины разработать новый план и определить пути к его осуществлению, когда снова поднялся От.
А надо сказать, что в поселке Эрл — в часовенке, сложенной в незапамятные времена из самых крепких камней — хранилась древняя «Хроника». В этот толстый, переплетенный в кожу том люди записывали самые разные сведения, и, таким образом, старая книга хранила и советы фермеров относительно времени начала сева, и мудрость охотников, касающуюся лучших способов выслеживания оленей, и откровения пророков, толкующих земные обычаи. Однажды От листал «Хронику», и ему в глаза бросились любопытные строки, написанные на одной из страниц (все остальные записи на этой пожелтевшей странице были посвящены искусству мотыжить землю и потому запомнились охотнику не так хорошо). Строк было всего две, и их-то и процитировал сейчас От, обращаясь к старейшинам Эрла, сидевшим за столом перед кружками с медом:
И после этого старейшины больше ничего не планировали, так как либо их умы успокоились каким-то сокровенным смыслом, что почудился им в этих двух строках, либо мед кузнеца оказался сильнее любой книжной премудрости. Как бы там ни было, старейшины еще немного посидели за столом, а потом, — уже при свете ранних звезд, хотя на западе еще дотлевал закат, — вышли из кузницы Нарла и отправились по домам, ворча, что вот, нету де у них волшебника-лорда, чтобы править Эрлом, и вздыхая о магии, которая могла бы спасти от пучины забвения селение и любимую ими долину.
И по одному старейшины скрывались в своих домах, пока не осталось их всего трое или четверо — тех, что жили на дальнем краю селения, у самых подножий холмов. Но не успели они достичь порогов своих жилищ, как в звездном свете и в последних отсветах заката возник перед ними белоснежный единорог, — загнанный, утомленный долгим преследованием, — который стремительно мчался по гребням холмов. И старейшины остановились, в растерянности, заслоняя глаза и почесывая бороды. А белый единорог продолжал стрелой нестись по склонам холмов, которые мы знаем, и за ним, приближаясь с каждой минутой, летел заливистый лай Орионовых гончих, идущих по горячему следу.
К тому дню, когда загнанный единорог пересек равнину вблизи селения Эрл, Алверик странствовал уже больше одиннадцати лет. На протяжении десятилетия его отряд из шести человек скитался по пустошам вдоль задних стен домов, выстроенных на краю полей, которые мы знаем, и, останавливаясь на ночлег, растягивал на шестах грубый серый тент. И вне зависимости от того, отражалась ли на лицах и вещах путешественников романтика неведомых дальних дорог, эта палатка неизменно выглядела самой таинственной и самой удивительной деталью любого ландшафта, ибо по мере того как серели вечерние сумерки, возрастала ее таинственность и усиливалось волшебство.
