Дочитав последнюю страницу, я поморгала. Глаза щипало. Пергамент пружинил у меня под пальцами, до сих пор гибкий спустя все эти годы. Опустив веки, я почувствовала, как болит сердце за Хаэльвайс, Маттеуса и Урсильду. Увидела Рапунцель и Маттею, танцующих в том легендарном саду. Увидела святую – вопреки всем представлениям о святых, обрисованных церковными писцами, тщательно выводящую список языческих рун. На обратной стороне век плясали алеманнские слова и фразы, изображения диких мужчин и женщин с книжных полей, чародейские инструменты, странных форм коренья и ярко-зеленые травы. За все годы изучения средневерхненемецкой литературы я не встречала ничего подобного этой книге. Ее перевод мог бы сделать мою карьеру.
Потирая виски, я полезла в сумку за пузырьком суматриптана, бывшего моим верным спутником на протяжении всего чтения. Попутно задаваясь вопросом, как стоило бы классифицировать рукопись в предисловии. Как литературный текст? Пророчество? Или что-то другое?
Подвал кружился. У меня болела голова. Я приняла уже три дозы суматриптана, на одну больше, чем рекомендовал мой доктор. Каждые несколько часов этот загадочный статический заряд снова повисал в воздухе, и слишком яркая лампочка под потолком начинала помаргивать, будто в подвале были проблемы с электричеством. Примерно к середине рукописи напряжение появилось и больше не пропадало, настолько ощутимое, что казалось не столько симптомом, сколько причиной моей мигрени. Я говорила себе, что это всего лишь перемены в давлении воздуха и признак скорого ливня, готового обрушиться на гору, но после стольких часов погружения в книгу мои мысли крутились вокруг другого объяснения, будто самолет, чей пилот отчаянно пытался отсрочить посадку.
Прочитав отрывок, в котором Хаэльвайс достала шкатулку из-под кривой плиты в полу, я посмотрела на камень перед собой и увидела ее за этим делом словно собственными глазами. Хаэльвайс, дочь Хедды, представилась как рассказчица историй. Само собой, рукопись не обошлась и без преувеличений, того рода подробностей, что оживляют болтовню у камина, но я не могла безоговорочно счесть ее вымыслом. В ней было заявление об истинности написанного, и книгу нашли в месте, упомянутом в тексте. В ней должно было скрываться некое число автобиографических деталей, верно? Подвал, в котором я сидела, мог послужить источником вдохновения для описания подвала башни в истории.
Я закрыла книгу, стараясь не надавливать на обложку.
Надолго приковав взгляд к знаку на ней, поддалась наконец желанию провести по нему пальцем, размышляя, имеет ли фрау Фогель какое-либо представление об историческом назначении этого подвала. Я положила рукопись обратно в сейф и пошла наверх, гадая, позволит ли она мне сразу же оцифровать рукопись. Можно было сделать и немецкое, и английское издания. Две книги! Эта мысль наполнила меня головокружительным облегчением. Если я подпишу договор до того, как подам заявку, у комитета по продвижению по службе не останется иного выбора, кроме как принять ее.
Открывая дверь подвала, я понятия не имела, сколько времени. На кухне было темно. В тишине раздавались только тиканье часов и скрип старинного деревянного пола у меня под ногами. Я позвала фрау Фогель, но та не ответила. Через большое окно было видно низко висевшую луну, круглую и полную. Я поймала себя на раздумьях о том, что это говорит о потусторонней погоде, и сразу себя осадила, хотя даже упрямый пилот в моем сознании был вынужден признать, что это объяснило бы статическое электричество. Мигрень почти полностью вывела меня из строя, несмотря на суматриптан, и – если судить по моим мыслям о лунных фазах – здравомыслие меня покинуло. Я постаралась выбраться из рукописи обратно в современный мир, где была ученым,
Мне стало тепло; лицо явно покраснело. Фрау Фогель нигде не было видно. Со своего прибытия я только несколько раз выбиралась из подвала, чтобы сходить в ванную или поесть то, что она для меня приготовила, но хозяйка всякий раз ждала меня на кухне. Когда я попыталась обсудить с ней рукопись, она отказалась, сказав, что предпочла бы подождать, пока я прочту все целиком.
Часы с кукушкой на стене показывали половину четвертого. При взгляде в окно на заросший двор меня охватил внезапный порыв посмотреть на это место новым взглядом. Теперь, когда я знала, чем оно было прежде. Я поставила сейф на журнальный столик и выскользнула наружу.
Моя арендованная машина в лунных лучах светилась вишнево-красным. Она казалась фрагментом какой-то совершенно чужой жизни.
