Я всхлипнула.
– Кунегунда. Что ты наделала?
– Все, что свершилось, обратимо.
Я не сразу поняла, что она имела в виду. В отчаянии повернулась к Маттеусу.
– Меня зовут Хаэльвайс, – сказала ему срывающимся голосом. – Я твой друг детства, твоя…
– Не слушай ее, дорогой, – перебила Кунегунда. – Она тебя только запутает. Скоро все это закончится. Не волнуйся. Я выведу тебя отсюда и отправлю домой к жене.
Маттеус распахнул глаза, ища в тумане источник голоса, и медленно кивнул, словно вспоминая.
– Феба, – сказал он с облегчением от того, что хоть в чем-то оказался уверен. Потом повернулся к Кунегунде. – Да. Пожалуйста. Отведите меня к ней.
Я забыла, как дышать. Мир поблек. У меня от неверия пропал дар речи. Слишком тяжело было понимать, что его любовь ко мне полностью уничтожена.
Я не смогла смотреть на то, как Кунегунда уводит его от башни. Грудь сдавило, плечи затряслись. Мне хотелось броситься им вслед, хотелось помешать Маттеусу пойти к Фебе, хотелось найти способ разрушить чары и убежать с ним и малышкой в пустыню. Но я сделала свой выбор.
Девочка у меня на руках снова заныла. Немного погодя ее рыдания зазвучали настойчивее, так что стало ясно, что ее пора покормить. Я нашла сумку с родильными принадлежностями Кунегунды и рог с матерчатой соской. Потом сходила в сарай и подоила спящую козу. Когда рог наполнился, вернулась к креслу, в котором часто сидела Кунегунда. Как только я поднесла к ней рог, новорожденная успокоилась. Пока она ела, я баюкала и укачивала ее в перевязи, лелея боль в своем сердце.
По щекам текли слезы.
Не знаю, сколько времени я сидела там и плакала. Девочка вскоре уснула, а я так и не сдвинулась с места. Из горла у меня вырывались кошмарные всхлипы. Когда я очнулась, оказалось, что тени в комнате вытянулись, а дитя снова рыдает. Неужели я спала? Сколько времени прошло? Она снова проголодалась? Или промочила пеленки?
Я завернула ее в чистое полотно. Снова сходила в сарай подоить козу. Потом опять уселась в кресло, и малышка принялась шумно пить молоко, издавая тихое сопение. Я покачала ее взад-вперед.
Она подняла на меня голодные и полные благодарности глазки.
Какое-то время я была глуха даже к удовольствию от кормления. Но когда рог опустел и девочка, объевшись молоком, откинула головку на сгиб моей руки, мать во мне пробудилась. Эта тяжесть, эта мягкость, гладкость ее кожи. Она была жива. Я ее спасла, как мне и следовало сделать. Она была благом, была подарком. Была моим единственным правильным поступком.
Я нашла утешение в этой уверенности, укачивая ее, заснувшую на моих руках. Внутри меня разлилось ощущение матушкиного присутствия, и я затянула колыбельную, которую она пела мне и моим братьям.
Этими словами я как будто смогла призвать ее и сама поняла то, к чему должна прийти всякая мать. Дитя, взирающее на меня, – человек; живой, дышащий человек, нести ответственность за которого – великое благословение.
Имя. Мне нужно было как-то ее называть.
Я вспомнила растение, что княжна без конца просила у повитухи. Малышка жаждала его еще в утробе. Она была непростой девчушкой. И столько всего успела пережить.
Я прижала ее к себе и прошептала ей на ухо:
Вы, несомненно, слышали историю, которую принцесса Урсильда рассказала своему отцу. Она распространилось, как лесной пожар, и зажила собственной жизнью. Ведьма выкрала новорожденную из замка, заперла девочку в башне и удерживала там из жадности. Ведьма позволила виноградной лозе в саду одичать, всползти вверх по камням и замуровать окно, у которого девочка пела, выглядывая наружу. Правда же в том, что девочка была там с позволения матери. После того как тело Ульриха нашли, скорбящий Альбрехт выжил из ума. Считая короля виноватым во всем – и в смерти сына, и в похищении ребенка, он отдалился от двора и запер свою семью во внутренних покоях родового замка. И не показывался до тех пор, покуда король Фредерик тридцать лет спустя не умер.
Когда Кунегунда сопроводила Маттеуса домой и вернулась в башню, она обработала мне раны, полученные в бою с Ульрихом. А на следующий день сожгла в саду волчью шкуру. Ей хотелось сделать из этого ритуал. От огня воняло. Кунегунда предложила мне пряного вина, но напиток не лез мне в горло. Я оставила чашку нетронутой, глядя на костер с Рапунцель на руках. Больше всего на свете мне хотелось покинуть Готель, но, пока у меня заживали раны, беременная женщина принесла вести о том, что король издал указ о моей казни. За пределами башни стало небезопасно.
У меня не оставалось выбора, кроме как ходить в ученицах у бабушки, оставаясь по ее требованию отлученной от круга. Я повсюду искала шкатулку, набитую альрауном, которую она прежде хранила под камнем в полу подвала, но так и не нашла ее. В тот первый месяц мы ссорились каждый день. Я пыталась убедить ее позволить мне есть плоды; когда она отказывалась, я бранилась, но ничего не могла сделать. Мне нужно было оберегать Рапунцель.
