Та продолжала писать.
– Минуту. – Перо скользило по пергаменту, покрывая страницу неразборчивыми знаками вроде тех, что были на ручных зеркалах. Через мгновение хозяйка подняла глаза, явно раздраженная тем, что я отвлекаю ее от работы. – Да?
– Я больше не чувствую тумана, – сказала я, изо всех сил стараясь говорить ровно. – Который окружает башню. Когда я только пришла, воздух был разрежен, и эта дымка висела повсюду. А сейчас башня кажется обычным местом. Вы ведь тоже чувствуете туман? Что-то переменилось?
– Нет, – отозвалась она, опуская перо на стол с очевидно растущим беспокойством. Я не понимала, сердится она из-за того, что ей помешали, или из-за самого вопроса. Кунегунда глубоко вздохнула, явно стараясь оставаться спокойной. Когда она заговорила, голос у нее звучал сдавленно. – Я тоже больше не чувствую туман. Большую часть дней. Он приходит и уходит. Просто воспринимай его как запах. Если чем-то пахнет достаточно долго, ты перестаешь это замечать.
Я медленно кивнула. Объяснение казалось здравым. Я на мгновение задумалась, пытаясь понять, что же меня по-прежнему беспокоит.
– А еще я больше не слышу голос. Вы не забывали добавлять альраун в мой порошок?
– Конечно, нет, – отрезала она. – Я же сказала, что буду.
– И фигурка изменилась, – осторожно добавила я, всматриваясь в ее лицо и страшась расстроить старушку упоминанием об амулете. – Раньше она тихонько гудела, а теперь…
– То же самое, что с туманом, – ответила Кунегунда с предостерегающей ноткой в голосе и так отрывисто, что стало понятно, насколько она близка к срыву. – Не о чем тут тревожиться.
На следующий день дул такой сильный ветер, что с деревьев в саду попадали последние красные яблоки, а мы отложили книги, чтобы приготовиться к урагану.
– Запри ставни, – приказала Кунегунда, надевая фартук и собираясь на улицу. – Я скоро вернусь. Сегодня вечером будет последнее осеннее новолуние. Мы испечем яблочный штрудель и сделаем подношение. Аниса оставалось в самый раз.
– Штрудель, – воодушевленно повторила я. Мы с матушкой тоже всегда готовили его в этом месяце. Она говорила, что так издавна принято встречать начало темной половины года. Пока Кунегунда на улице собирала из-под деревьев упавшие яблоки, я торопливо обошла башню и позакрывала все ставни.
А когда старушка вернулась и протянула мне огненно-красное яблоко из своего фартука, я осознала – внезапно и неоспоримо, кто она такая. Темноволосая пышногрудая женщина из моих воспоминаний, бабушка, по словам отца, давно почившая.
Яблоко сияло у нее на ладони.
Я взяла его, ошеломленная тем, как все одновременно стало вставать на свои места. Печаль, с которой Кунегунда отозвалась на мои слова о смерти матери. Огромный сад. Запруда, которую я помнила из-за того, что мы действительно вместе в ней купались. Неудивительно, что матушка велела мне отправляться в Готель.
– Что такое, Хаэльвайс?
Яблоко выпало у меня из руки и закатилось под стол. Кунегунда проследила за ним взглядом.
– Язык, что ли, проглотила?
– Ты моя… – Я собралась сказать слово «бабушка», готовая броситься к ней с объятиями, но едва Кунегунда это поняла, как глаза у нее вспыхнули.
–
Увидев мой страх, она мигом пожалела о содеянном и уронила руки. Чары меня отпустили. Я судорожно втянула воздух.
– Нам нельзя об этом говорить, – сказала Кунегунда. – Твоя мать заставила меня поклясться. Тут в деле ворожба на крови.
Я медленно кивнула, хотя была больше сосредоточена на попытке отдышаться, чем на понимании сказанного. Как только воздуха снова стало хватать, я постаралась восстановить самообладание и осознать ее слова. Снаружи уже бушевал ураган. Ветер тоскливо завывал вокруг башни.
– Ворожба на крови?
Она яростно замотала головой.
– Такому я тебя обучать еще решительно не готова. Ты только прибыла.
Когда я окончательно пришла в себя, мы принялись готовить штрудель. Кунегунда как будто действительно за меня беспокоилась. И без конца просила прощения и спрашивала, все ли со мной в порядке. Смешивая тесто, она даже улыбнулась и назвала меня «малышкой» – так же, как когда-то обращалась ко мне матушка; похоже, это ласковое прозвище ей самой дали в детстве.
Я не могла поверить, что не замечала их сходства прежде. Теперь, глядя, как Кунегунда переплетает полоски теста, я явственно видела в ней тень матушки – плотно сжатые губы, исключавшие нежелательные беседы; движения запястий, выплетавших узор, – и мне мучительно хотелось с ней сблизиться так, как подобает родной внучке.
